Каникулы падающей звезды

Многие постулаты этого учения казались Гарику слишком усложненными, непонятным оставалось кастовое разделение душителей, впрочем, книга была очень и очень занятной, если подходить к ней как к развлекательному чтиву, а не как к учебному пособию для начинающих душителей.

В дверь постучали, и Гарик с неудовольствием пошел открывать.

В коридоре стоял сибиряк. Волосы сибиряка были взлохмачены, на голой груди желтела цепь со звеньями размером в ноготь большого пальца. К груди он прижимал бутылку водки, а в глазах была полная покорность судьбе.

— Пог-говорить, — объяснил сибиряк. — Пр-ро сов-вершенст-во.

— Так это тебе не сюда, — серьезно объяснил Гарик. — Это тебе в штабной номер.

Сибиряк топтался в коридоре. Похоже, он готов был идти куда угодно, только не знал, с какой ноги начать движение.

Гарик вздохнул, сунул ноги в тапочки и вышел в коридор.

— Пойдем, провожу, — сказал он и, взявшись за цепь, потянул сибиряка за собой.

В штабном номере было шумно. Больше всего номер напоминал банку шпрот, даже пахло в нем соответственно. По причине перенаселения один из гостей пил из стеклянной пепельницы, остальные из белых пластиковых стаканчиков. Только у Казакеева, оккупировавшего единственное кресло, была хрустальная рюмка.

На подоконнике восседал Герман Северный, Соликамский демократично расположился на полу, меланхолично пощипывая зеленое ковровое покрытие, напоминающее ему травку.

Члены оргкомитета, намотавшиеся за день и мечтавшие выспаться, угрюмо пили минеральную воду, протестуя против вторжения в номер.

— Ну, что ты мне Конан Дойлом тычешь? — раздраженно сказал Казакеев сидящему на подлокотнике кресла веснушчатому юнцу. — Заладил — Шерлок Холмс, Шерлок Холмс! Между прочим, он, может, преступления потому и раскрывал, что сам их задумывал. Некоторые даже утверждают, что Шерлок Холмс и профессор Мориарти — это один и тот же человек.

— Это профанация, — сказал с пола Соликамский, рассеянно теребя бакенбарды. — Какой дурак это утверждает?

— Профессор Хоменко, — Казакеев ухмыльнулся. — Математически вывел, что Шерлок Холмс и профессор Мориарти — это и есть Конан Дойл. Он ведь таким образом над Скотланд-Ярдом смеялся. Потому у него и инспектор Лейстред такой смешной.

— Глупости, — сказал Соликамский.

— Вот вам Андрюша, — сказал Гарик, подталкивая сибиряка, обнимающего бутылку. — Хочет о совершенстве поговорить.

Веснушчатый юнец вскочил, бережно забрал у сибиряка бутылку и поставил ее на стол.

— Пусть поговорит, — охотно согласился он.

— Братва! — звучно сказал сибиряк и лег рядом с Соликамским. — Ничего не имею против того, чтобы быть ниже людей, более достойных, чем я.

— Надрался, — с веселым осуждением глянул на искателя совершенства Казакеев. — Надо же — Карла Либкнехта цитирует!

— Готов, — объявил Соликамский. — Где это он так?

— Откуда я знаю? — пожал плечами Гарик. — Он сам пришел. Сибиряк. Зовут — Андрюша.

— Так вот, — продолжил Казакеев беседу с веснушчатым оппонентом. — Никто не умеет правильно различать в самом себе добродетель и порок. Никто не может быть уверенным, что его оценка вполне обоснованна. Кажется, Монтень еще сказал, что от недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения. А что это значит? Это значит, что все должно быть в меру.

— Но Андрей Романыч, — начал веснушчатый, однако Казакеев оборвал его решительным взмахом.

— А что Андрей Романович? Ну, что Андрей Романович? — страдальчески сказал он. — Это уже, если хотите, ремесленничество, а не искусство. Когда человек придумывает единичный кувшин — это высокое искусство, когда он начинает изготовлять кувшин партиями, тем самым он переходит к шаблонам. А шаблон и есть признак ремесленничества. Кончился ваш Андрей Романович, это ведь ежу понятно!

Веснушчатый пылко возмутился — похоже, Казакеев оскорбил его кумира.

— Ну, знаете! — сказал веснушчатый. — У Андрея Романовича одними золотыми Джеками можно все полки заставить. Вам еще до него тянуться и тянуться!

Казакеев распустил галстук с развратными обезьянами.

— Сказано ведь — не сотвори себе кумира! — упрекнул он. — Времена ведь изменились, а наш уважаемый Андрей Романович весь остался в прошлом. Если мы хотим поднять планку на новую высоту, мы должны смело использовать в своем творчестве элементы фрейдизма, ницшеанства, наконец, бодай-буддизма! В противном случае все мы так и останемся провинциалами, которым стыдно объявиться в Европе.

— Европа! — возгласил с пола Соликамский. — Вечно мы стыдимся матушки Европы, равняемся на нее, стараемся подражать. А того не поймем, что Европа давно уже не та, скучнее она стала, добропорядочна до тошнотворности. Для того чтобы оказаться в первых рядах, мало шокировать Европу, недостаточно произвести определенное впечатление на Новый Свет, надо найти свою собственную самобытность. В этом плане нас выгодно отличали двадцатые и тридцатые годы прошлого века, но утеряли мы свой серебряный голос, позволили Германии взять реванш, Китаю во многом уступили, да что там говорить — Камбоджа, сраная Камбоджа нашла достойное место в мировом контексте деструктивной культуры!

— Европу на козе не объедешь, — веско сказал Казакеев. — Конечно, нельзя не отметить, времена действительно изменились, вот уже и южно-американская культура о себе заявляет в полный голос. Достаточно почитать Борхеса и Льосу, чтобы понять — деструктивность становится неотъемлемым элементом культуры современного общества. Разрушение и смерть — вот его характерные черты. Но все-таки, помяните меня — Европа своего последнего слова пока не сказала.

— Репетируешь? — усмехнулся Гарик. — Но ведь не факт, что ты выиграешь, совсем не факт.

— Я о творчестве, — Казакеев плеснул себе коньяку, посмотрел рюмку на свет, сделал глоток, смакуя напиток. — Тот же Борхес, за редким исключением, берет примеры из европейской культуры, разумеется, моритури те салютант европейцев привлекательнее, чем, скажем, драка аргентинских пастухов на ножах. А насчет этих ваших призов... Не в них дело, Гарик, совсем не в них! Конечно, хочется определенного признания, но ведь всегда может найтись более достойный, тем более что оценочные критерии весьма и весьма субъективны.

Сибиряк вдруг заворочался, сел, протянул руку, в который тут же услужливо сунули наполненный стаканчик.