Страница 77 из 134
Еще через месяц, когда сенсей снова посетил его, Изаму уже мог наносить две тысячи ударов с утра и три тысячи «татики-ути» после обеда. Он начал находить в этом удовольствие. Его руки огрубели и налились мышцами, под его ударами татэги трещал все сильнее.
Утром он выпивал чашу горького отвара и уходил со стариком к морю. Там, на камнях, в полосе прибоя старик учил его внутреннему сосредоточению и медитации. Вернувшись, он снова выпивал отвар из трав, брал в руки тяжелый боккен, который с каждым днем казался ему все легче и легче, и шел во двор к татэги.
После обеда из нешлифованного риса и вареных овощей все повторялось заново: отвар, татэги, медитация. Перед вечерней медитацией он со стариками плел циновки «вара» из рисовой соломы.
Скоро Изаму научился отлично плести циновки. Только не мог понять, зачем старикам столько вара: на рынок они их не носили, просто скручивали валиком, перевязывали веревками и складывали на заднем дворе в сарае. За несколько месяцев их накопилась добрая сотня.
Еще через полгода сенсей привез ему первый настоящий меч. Установил рядом с татэги еще один шест, потоньше.
Старик принес охапку свернутых циновок и положил их рядом. Тогда Изаму понял, зачем нужны были вара. Мастер Того показал ему, как установить циновку на шест и нанести мечом удар. Меч сенсея резал циновку с шелестящим свистом, словно совершенно не встречая сопротивления, а срез циновки был удивительно ровным и гладким. «Учеба продолжается! – сказал Того Сигэнори. – Все, что было, и разрубание вара!»
Теперь Ямамото Изаму не только с ожесточением наносил каждый день тысячи ударов дубовым боккеном по деревянному шесту, но и настоящим мечом рубил циновки. Меч был отнюдь не лучшего качества и быстро тупился. Старик показал ему, как ухаживать за клинком, точить и направлять лезвие, чтобы не порезаться самому. Ежедневная острота клинка стала обязанностью юноши. Постоянно занятый боевыми упражнениями, плетением циновок, заточкой меча и медитациями, Изаму даже и не заметил, что ежедневный объем горьких отваров, что он привычно выпивал, сперва уменьшился наполовину, потом – еще вдвое, а в конце-концов и вовсе свелся к одной небольшой пиале по утрам.
Пришел день, когда прибывший за ним на рассвете Того Сигэнори сказал: «Ты готов! Тебя ждет Додзё! Мы отправляемся немедленно!»
Юноша обнял стариков на прощание. За два года он вырос на голову, раздался в плечах и возмужал.
«Но мое лекарство? Как я буду без него?» – вдруг растерянно вспомнил он, уже стоя в лодке.
«Последние три месяца ты пил отвар из трав. Это был обычный зеленый чай! Твое лекарство – Будо! Я давно понял, что твоя болезнь – в голове! Пока ты занимаешься Будо, – болезнь отступает! Я сказал тебе в больнице и повторю сейчас: хочешь жить – стань самураем!»
И они покинули остров.
Уже в Дзиген-рю Додзё сенсей сообщил ему о гибели его родителей во время последнего тайфуна, и школа боевых искусств надолго стала Изаму настоящим домом. Потом он уехал в Токио.
Ямамото Изаму не был похож на современных молодых японцев. Поступив в Университет Токио, он с презрением понял, что многие из его сокурсников ни разу не надевали кимоно, не держали в руке боккен или кисть для каллиграфии. Большая часть студентов и студенток была совершенно не знакома с традиционной японской музыкой и театром. Они никогда не были в саду камней Рёандзи, не видели Кабуки и вообще мало что знали об истории и традиционной культуре своей страны. На учебе они тоже не слишком напрягались: поколение отцов создало такой высокий уровень материального благосостояния, что молодые японцы могли бы и не работать. Они бесцельно прожигали свои молодые годы, всерьез считая себя подростками до двадцати пяти лет, у которых вся жизнь еще впереди, эпатируя окружающих яркими вызывающими прическами, броской нелепой одеждой и моральной распущенностью. Подобная безответственная инфантильность претила Изаму.
Он видел, что основная идеология своих сверстников в подавляющем большинстве – отсутствие всякой идеологии. В его понимании, это означало слабость естественного нравственного самосознания и размывание сдерживающих моральных устоев. Но будущий самурай не мог принять это! Книги Юдзана Дайдодзи, Ямамото Цунэтомо и Юкио Мисима стали его проводниками в жизни.
Изаму закончил Университет с отличием, и был принят в школу дипломатического корпуса. Все эти годы молодой японец шлифовал и оттачивал свои навыки в Кендо и Иайдо, став непревзойденным мастером клинка. Счет разрубленных им циновок и зеленых бамбуковых кольев за месяц шел на тысячи. Медитировать он мог часами, оставаясь в неподвижности. Изаму не давал своей болезни ни единого шанса.
К этому моменту у юноши было уже несколько клинков современных японских мастеров, качественных и достаточно острых, чтобы не тупиться после первой же сотни ударов. Но его это уже не устраивало. Молодой Ямамото стремился к совершенству во всем. Тогда-то он и узнал про клинки Мурамаса. Приобрести их в Японии было совершенно исключено. Национальное достояние не передавалось государством в частные руки. А коллекционеры-счастливчики, каким-то образом заполучившие такой клинок, никогда бы с ним не расстались. Изаму решил, что в Европе ему будет легче заполучить такой клинок, и при первой же возможности покинул страну, став советником по культуре в Посольстве Японии в Афинах.
Он сделал все, чтобы организовать выставку «Искусство самураев: японский меч» в греческой столице. Ему пришлось подкупить через подставных лиц двух человек из числа работников выставки. Был разработан хитроумный план: каким образом получить доступ к клинкам, скрытым для безопасности за двухсантиметровым стеклом.
Его друзья из Национального Института Материаловедения подсказали ему способ, как разбить стекло. Конечно, они ни о чем не догадывались. Чтобы заполучить три панели, покрытые специальными нанопленками, Изаму продал почти все свои клинки.
За две недели до открытия экспозиции, просматривая каталоги электронных аукционов холодного оружия в сети, советник внезапно наткнулся на лот, выставленный каким-то русским. Описание клинка звучало осторожно: «Меч, выкованный кузнецами в традициях школы Мурамаса».