Страница 106 из 134
— Думаю, что огромное, Стефани, и в денежном выражении тоже, – согласился Манн, доставая телефон и открывая нужное сообщение. – Но я предпочитаю точные цифры, вот вы, к слову сказать, знаете, что он не просто самый плодовитый, но еще и самый дорогой художник! Настала моя очередь вас поразить! Так вот, за две тысячи восьмой год только официальный объем продаж работ Пикассо составил двести шестьдесят два миллиона долларов! В мае две тысячи десятого года картина Пикассо «Обнажённая, зелёные листья и бюст», проданная на аукционе «Christie’s» за сто шесть миллионов долларов, стала самым дорогим произведением искусства в мире! Ничего дороже на тот момент не было. Ну, и еще один штрих, из последнего, так сказать: опять же в мае, на этот раз – две тысячи пятнадцатого года на том же аукционе был установлен новый абсолютный рекорд для произведений искусства, продаваемых с открытых торгов, – картина Пабло Пикассо «Алжирские женщины (версия О)» ушла за рекордные сто восемьдесят миллионов долларов!
— Ого! – поразилась испанка, удивленно глядя на улыбающегося генерала. – Да вы подготовились к выставке! А еще говорят, что высокое искусство вас не интересует! Вы поклонник Пикассо?
— Так, милый, – произнесла встревоженная Тереза требовательным тоном. – Я тебя слишком хорошо знаю! Не морочь мне голову! Ты и Пикассо? Что происходит? Что вы опять затеваете? Мне уже надо беспокоиться?
— Ничего, любимая, ни-че-го! – развел руками Манн и нежно поцеловал жену в щеку. – В том-то и дело, что ни-че-го! Не происходит.. – и добавил тихо: – пока!..
— Давайте я вам расскажу смешную историю, – решил сгладить неловкую ситуацию Смолев, – про Пикассо. Помню, в юности ходил я с друзьями по выставке в Музее Изобразительных Искусств в Москве. Никак мне этот абстракционизм не давался, да и кубизм я понимал с трудом. Ну вот идем с друзьями от картины к картине. И так смотрю, и эдак: ничего не вижу! А экскурсовод говорит: «Потрет женщины, видите: нога, рука, голова, грудь!» Ладно, думаю, ну на следующей-то картине я точно увижу! Смотрел, смотрел – опять какие-то мутные пятна, треугольники и точки. А экскурсовод знай свое талдычит: «Глаза, руки, ноги, грудь, – снова портрет женщины!» Лопнуло у меня терпение, пошел я впереди группы, сам картины рассматриваю, думаю, ну вот, наконец-то! Не такой уж я потерянный для искусства человек! Нашел! Точно: глаз, грудь, сплошные округлости! Наверняка – женщина! Стою гордый, поджидаю остальных. И тут этот зануда-экскурсовод выдает: «А здесь, взгляните, какой чудесный натюрморт! Видите, дыня, груша, персики!»
Компания дружно и громко рассмеялась. Стефания заливалась звонким смехом, не сводя с Алекса зелено-карих глаз, в которых плясали бесенята. Тереза оттаяла и тоже от души веселилась. Генерал басовито похохатывал.
— В общем, я понял, что художественного критика из меня не выйдет! – улыбаясь, подытожил Алекс. – Друзья, пойдемте на виллу, время к ужину!
На верхней террасе виллы к тому времени уже собралась за столом компания гостей. Когда, переодевшись и приведя себя в порядок, четверо друзей поднялись на ресторанную террасу, за столом уже сидели супруги Бэрроу, галерист Крамер, молодые художники Мари и Гастон Леблан, американец Куилл, француженки Моник и Джульетт, за которыми ухаживал Жан-Пьер Клермон, то и дело шепча им что-то на ухо, отчего они разражались дружным смехом.
Стол был полупустой: Димитрос и Мария Аманатидис после выставки отправились на свою ферму в долину, где их ждали дела на винограднике. Профессор Спиро Фасулаки вернулся в Афины дневным рейсом «Эгейских авиалиний» к своим студентам. Два молодых грека, по словам Софьи, попросили ужин в номер. Сама Рыжая Соня уже поужинала и общалась с горничными у ресепшн.
Компания приветствовала хозяина виллы и его друзей дружными аплодисментами. Сразу начались расспросы и обмен впечатлениями о выставке. Смолев понял по раскрасневшимся лицам присутствующих, что спор шел уже какое-то время.
— Когда речь идет о гениях, смешно спорить, кто выше, а кто ниже! – громкий голос молодого художника пробил общий гул разговора. – И это не я сказал!
— А кто? – поинтересовался желчный американец. – Кто, позвольте поинтересоваться?
— Величайший, хоть и непризнанный художник! Винсент Ван Гог! – было ему ответом. Француженки поддержали соотечественника аплодисментами.
— Ван Гог? Величайший непризнанный художник? Молодой человек! Вы заблуждаетесь! Впрочем, вам трижды простительно: вы молоды, вы художник и вы француз! – едко заметил американский детектив.
— Что плохо в том, что я француз? – готов был вспылить Гастон Леблан. От волнения он стал говорить по-английски с ошибками. – Почему американец быть лучше француз?
— Нет, нет, вы меня не так поняли! – поднял обе руки в примирительном жесте детектив. – Я лишь хотел сказать, что вы слишком импульсивны, живете чувствами, а не холодным рассудком, вы впечатлительны, как все французы, вот и все! А история «непризнанного» Ван Гога далеко не так однозначна. Ну, хорошо, хорошо! Давайте попробуем вместе проанализировать его жизнь и творчество! Может быть, вы поймете тогда, что я имею в виду.
— Прекрасно, снова пари? – встрепенувшись, поинтересовался Джеймс, запивая домашним вином из бокала нежную мякоть фаршированного кальмара, приготовленного Петросом на гриле.
— Нет, не пари! Давайте так, пусть каждый за столом скажет в двух словах, что он знает о Ван Гоге, – предложил американец. – Мы это суммируем и сами напишем словесный портрет художника, такой, каким он знаком всем нам. А потом..
— Что будет потом? – поинтересовалась Джульетт, ловко выбирая изящными пальцами гранатовые зернышки из лежащей перед ней на тарелке половинки граната.
— Потом я расскажу вам настоящую историю Ван Гога. О том, кем он был на самом деле! – проговорил Джесси Куилл, откинулся на стуле и поднял правую руку, словно готов был принести клятву. – Я расскажу вам о нем всю суровую правду!
— Очень интересно, – пробормотал Смолев по-русски. Эко американца разобрало, подумал он. Хочет повторить свой вчерашний триумф, не иначе.
— Да, давайте попробуем, – поддержал Манн на английском. – Тяга к суровой правде живет во мне с самого детства. Дамы не возражают? Вот и отлично! Кто начнет?
— Давайте я, – вызвалась Стефания Моро. – Ван Гог был голландским художником конца девятнадцатого века, бесспорно талантливым самоучкой, который всего за восемь лет написал более восьмисот картин, но продал за всю жизнь только одну!