Девиант

Цербер подошёл ко мне. Я, не думая, шагнула вперёд, заслоняя его собой от Персефоны. Глупо, конечно. Она была сильнее нас обоих. Но я не могла иначе.

Персефона посмотрела на меня. В её взгляде не было злости. Только усталая, всезнающая печаль.

— Тебя послал дед, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Но ты не заберёшь его.

Она вздохнула. Так по-человечески, так естественно, что у меня защемило сердце.

— Дорогая, — сказала она мягко. — Я не такая ужасная, как ты привыкла меня считать. Если ты не хочешь его отдавать, я не применю силу.

Я молчала, не веря ни одному её слову.

— Но я должна тебя предупредить, — продолжила она, и голос её стал серьёзнее. — Не нужно пытаться влезать в секреты твоего деда.

Я вздрогнула.

— О чём ты?

Она продолжала утешать Илью, который, кажется, мало понимал, о чём мы говорим, но её слова были обращены ко мне:

— Твоя авантюра с заводом — глупая и опасная. Если бы твоего деда не забавляли ваши жалкие попытки узнать его секреты, твоей подруге и её другу сильно бы не повезло. Мы бы уже вызвали полицию.

У меня перехватило дыхание.

— Она — вице-президент, — выпалила я. — Она имеет право там находиться.

— Может, имеет, не спорю, — подтвердила Персефона. — Но за кражу информации увольнение — лучшее, что могло бы её ждать. А могло быть и хуже. Но ты всё равно решила её использовать. Это не очень красиво, моя девочка.

Она посмотрела на меня в упор.

— Что заставило её это сделать? Деньги? Или, быть может, шантаж?

Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что я не такая… Но слова застряли в горле. Потому что я поймала себя на мысли, что я именно такая. И по лицу Персефоны поняла: она тоже это поняла. Она видела меня насквозь. Эта проклятая копия моей матери смотрела на меня с той же всепонимающей печалью, с которой когда-то смотрела мама.

— Милая, — сказала нежно Персефона. — Хватит вести себя так, будто вокруг тебя одни враги.

Она встала на ноги и, не обращая внимания на стонущего Илью, протянула ко мне руку.

— Мы можем быть одной семьёй, если забудем о вражде и перестанем друг друга бояться.

Я инстинктивно спряталась за спину Цербера, вцепившись в его пиджак. Та же липкая, животная паника, что и в детстве, когда она тянула ко мне руки, накрыла меня. Я вжалась в широкую спину Цербера, чувствуя, как дрожат колени.

— Ты не моя семья! — выкрикнула я из-за его плеча, и голос сорвался на визг. — И ты мне не мать! Отстань от меня! Я знаю, что делаю!

Персефона остановилась. Её рука, так и не коснувшаяся меня, безвольно опустилась.

— Ничего ты не знаешь, моя малышка, — прошептала она одними губами.

Она сделала шаг назад, понимая, что я в очередной раз отвергаю её. Что стена между нами, выстроенная годами страха и недоверия, слишком высока, чтобы её можно было разрушить парой фраз.

Цербер обнял меня за плечи. Его рука в этот момент была единственным, что держало меня на ногах. Он развернул меня и повёл прочь, уводя как можно дальше от неё. В голове гудело. В висках стучала мигрень. А перед глазами стояло одно и то же лицо. Лицо моей матери, смотрящее на меня с такой болью, будто я только что разбила её сердце.