Девиант

11

Отель «Raffles Hotel Singapore» — легендарный пятизвёздочный отель класса люкс, национальный памятник Сингапура и символ колониальной эпохи. Названный в честь сэра Стэмфорда Раффлза, основателя современного Сингапура, отель к своему столетию в 1987 году был официально признан национальным достоянием. В разное время здесь останавливались знаменитости: Сомерсет Моэм, Чарли Чаплин и даже Елизавета Вторая. Именно здесь в 1915 году изобрели знаменитый «Сингапурский слинг» — тот самый, которым меня угощал Джексон у себя на вилле.

Но этим субботним вечером отель ожидал приёма других знаменитостей — всей нашей многострадальной семьи в полном сборе.

Я стояла на пороге, не решаясь войти. Ева и Чен, как я и думала, согласились на моё предложение, хотя на Еву пришлось немного поднажать. Всё же деньги сделали своё дело. Я надеялась, что они добудут мне информацию. Хотя нет, они обязаны были это сделать — ведь нужные сведения могли находиться только на заводе.

За спиной, словно тень, замер Цербер. После всего, что произошло между нами в спальне, мы почти не разговаривали, откровенно избегая друг друга. Но суббота не оставила выбора: на мне вечернее платье, на нём — строгий костюм. Мы оба понимали, что этот вечер не сулит ничего хорошего, и каждый по-своему его боялся.

Я обернулась, первой нарушая затянувшееся молчание:

— Прежде чем мы войдём, пообещай мне кое-что.

— Что именно? — коротко спросил он.

— Чтобы ни случилось между мной и моей семьёй, ты должен держать себя в руках и не вмешиваться.

— Что это значит? — Цербер нахмурился, и даже в сгущающихся сумерках я увидела, как его красные глаза сузились, впиваясь в моё лицо. — Они разве могут быть опасны?

— Мы редко виделись с семьёй вне официальных приёмов. Сейчас всё иначе. Они могут вести себя... не так, как ты привык. — Я говорила тихо, но твёрдо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Держи себя в руках. Они не должны заподозрить, что у тебя «сбой».

Он поджал губы, всем видом выражая несогласие.

— Но если они попытаются...

— Ты ничего не сделаешь, понятно? — в моём голосе прозвучала сталь, не терпящая возражений. — Это приказ, Цербер.

Он дёрнулся, словно от пощёчины. Слово «приказ» сейчас, после всего, что между нами было, прозвучало особенно цинично. Я видела, как заходили желваки на его скулах, но он лишь молча кивнул.

Я снова отвернулась к дверям. Моя злость на него давно остыла, превратившись в тягучую, ноющую боль где-то под рёбрами. Но сейчас было жизненно важно, чтобы он не выходил из роли. Я не могла предсказать, что сделает дед, если поймёт: Цербер — не просто очередная машина, он отличается от других его созданий.

— И ещё, — добавила я, отворачиваясь от него. — Постарайся хотя бы сегодня не выглядеть так, будто я тебе глубоко безразлична. Не веди себя, как с Лебедевым. Сохраняй учтивость и покорность — и ко мне, и к остальным членам семьи.

— Я никогда не делаю вид, что ты мне безразлична, — тихо сказал он мне в спину. — Это ты не замечаешь, как я на тебя смотрю.

От этих слов внутри всё болезненно сжалось, но я приказала себе не оборачиваться. Не сейчас.

Тяжёлые двери распахнулись, и на нас пахнуло прохладой, ароматом лилий и старой роскошью. Отель не кричал о своём богатстве — он шептал о нём. Белоснежные колонны уходили ввысь, теряясь в мягком свете гигантской люстры, а наши шаги тонули в тяжёлых коврах.

Навстречу нам, сияя белизной мундира, шагнул швейцар — пожилой сикх с роскошной седой бородой, в безупречном белом ливрейном костюме и тюрбане. Он явно узнал меня, хоть и не видел вживую: вероятно, ему показали моё фото, чтобы знал, кого встречать. Почтительно склонив голову, он произнёс:

— Госпожа Градова? Мы рады видеть вас в нашем отеле.

— Члены моей семьи уже здесь? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Да, господин Корсаков с сыновьями уже заселились, — кивнул он. — Они ожидают вас в кабинете вместе с вашим дедушкой. Позволите проводить вас?

— Да, будьте любезны.

Швейцар пошёл вперёд, указывая дорогу, и мы последовали за ним. Миновав центральный холл с мраморными полами и антикварной мебелью, мы углубились в лабиринт открытых галерей, окружающих внутренние дворики. Здесь, в тени вековых пальм и экзотической зелени, сингапурская жара окончательно отступила, сменившись стерильным холодом кондиционеров. Где-то вдалеке негромко журчал фонтан, и этот звук казался единственным живым в этой выверенной до миллиметра роскоши.

Наши шаги гулко раздавались по полированному тиковому полу, пока мы не ступили на ковровую дорожку, ведущую в частное крыло. Мимо проплывали антикварные напольные часы, отсчитывающие секунды с тяжёлым, почти судейским звоном.

— Сюда, прошу вас, — негромко произнёс швейцар, останавливаясь перед высокой двустворчатой дверью из тёмного дерева с матовыми стёклами.

Цербер за моей спиной едва слышно выдохнул. Можно было подумать, что это он собирался на встречу со своей семьёй, а не я. Хотя мой дед действительно был его создателем.

Швейцар коснулся дверной ручки, но не спешил открывать.

— Господин Корсаков просил подать напитки сразу по вашему прибытии. Желаете что-нибудь особенное для себя? Или, возможно, для вашего спутника? — он бросил быстрый взгляд на Цербера, и в этом взгляде мелькнуло профессиональное любопытство человека, повидавшего на своём веку много странного.

— Нет, — отрезала я. — Ограничимся тем, что уже заказал мой отец.

Швейцар почтительно кивнул и медленно толкнул тяжёлые створки.

Мы зашли внутрь, и меня буквально сдавило атмосферой. Не той, что создают кондиционеры, а той, что возникает, когда слишком много Градовых собирается в одном месте. Высокие лепные потолки, казалось, давили на плечи, тяжёлые бархатные портьеры бордового цвета с золотыми кистями висели, как театральный занавес перед очередным актом моей личной трагедии. Мраморный пол, выложенный безупречной шахматной клеткой, был наполовину скрыт старинным персидским ковром с таким сложным орнаментом, что начинало рябить в глазах. В центре этого великолепия возвышался массивный стол для переговоров из тёмного дерева, отполированный до зеркального блеска.

Свет — приглушённый, тёплый — лился из настенных бра в виде старинных канделябров. Он создавал обманчивую иллюзию уюта, призванную смягчить неизбежную семейную резню.