Девиант

— Чтобы повысить энергоэффективность? Возможно. Чтобы ускорить регенерацию полимеров? Тоже вариант. Но есть ещё одна причина. — Он выдохнул. — А что, если внутри этого бронированного черепа спрятано что-то настолько хрупкое, настолько уязвимое, что оно просто задохнётся без постоянной подпитки кислородом и глюкозой?

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Но это бред, — мой голос прозвучал хрипло, почти умоляюще. — Кто в здравом уме станет запихивать живые ткани в машину?

— Тот, кто понял, что кремний достиг своего предела. — Глаза Лима лихорадочно блеснули. — Тот, кто знает: никакой нейропроцессор, никакой квантовый чип никогда не сможет имитировать пластичность живого мозга. Можно распараллеливать вычисления, увеличивать тактовую частоту, наращивать количество ядер — но это всё равно будет имитация. Очень быстрая, очень точная, но мёртвая.

Он перевёл дыхание.

— Поэтому можно поставить в машину не просто процессор, а «wetware».

— О чём ты? — я с трудом ворочала языком. — Что это вообще такое?

— «Wetware», — Лим произнёс это слово так, словно оно было проклятием. — Органический органоид. Мини-мозг, выращенный из стволовых клеток в лабораторных условиях. Нейроны, сформированные в строго определённую структуру, подключённые к электродам. Он не имитирует логику, как обычный ИИ, — он мыслит. По-настоящему. Потому что это настоящий мозг. Маленький, примитивный, специализированный — но живой.

Я смотрела на него и ничего не видела. Перед глазами плыли багровые круги — то ли отражение заката, то ли мигрень наконец добралась до меня, обвивая виски раскалённой проволокой.

— Связь между этим «мозгом» и телом идёт через электроды, — продолжал Лим. — Они переводят химические сигналы нейронов в цифровой код для конечностей и сенсоров. А питание… про «кровь» в трубках я тебе уже рассказал.

Он посмотрел на Цербера. И я тоже посмотрела — не в силах отвести взгляд.

— Если я прав, — тихо сказал Лим, — то Цербер лишь снаружи собран из композитов и титана. Снаружи он — машина. Но внутри…

Он не договорил.

— Но как? — мой голос дрогнул. — Почему этого никто не заметил? Андроидов тысячи, их чинят, разбирают, изучают под микроскопами…

— Во-первых, это лишь моё предположение, — Лим предостерегающе поднял палец. — У меня нет доказательств. Только косвенные признаки и логические умозаключения. Я не могу вскрыть процессор, чтобы убедиться, и не могу просветить его на рентгене — защитный экран глушит любую проникающую радиацию.

Он убрал руку.

— А во-вторых, «Эйдолон» — мастера иллюзий. Биоядро, скорее всего, заперто в герметичную титановую капсулу, покрытую слоем неактивных микросхем. На любом рентгене это будет выглядеть как обычная многослойная плата. Сканеры увидят кремний, металл, стандартную архитектуру. Никто не догадается ковырять глубже. — Он помолчал. — А на случай вскрытия у них есть механизм апоптоза. Стоит давлению в системе жизнеобеспечения упасть ниже критического уровня, или температуре подняться выше допустимой, или кому-то попытаться взломать капсулу — срабатывает химический детонатор. Органика — очень нежная субстанция. За секунды она превращается в бесформенную жижу.

— Я не инженер, — мой голос прозвучал глухо, будто из глубокого колодца. — Но если там органика… разве не нужно менять этот раствор? Обновлять?

Лим криво ухмыльнулся. В этой ухмылке не было веселья — только усталое, горькое подтверждение.

— А у ваших андроидов разве нет обязательного визита в «Эйдолон» для техобслуживания? — спросил он. — Раз в год, без исключений?

Я застыла.

Действительно, у деда были доверенные люди. Они в течение года объезжали все филиалы для таких осмотров.

— И правда… — прошептала я. — Раз в год. Боже, Лим… это касается всех моделей?

— Только элитных, — Лим мотнул головой в сторону Цербера. — Базовые — совершенно обычные железяки.

В горле пересохло так, что я с трудом сглотнула.

— Так значит… — мой голос звучал едва слышно, почти беззвучно. — Цербер живой?

— Ну, предположительно — да, — Лим пожал плечами. — Настолько, насколько может быть живым мозг в банке. Он не дышит лёгкими, у него нет сердца, он не чувствует боли в нашем понимании. Но он… думает. Чувствует. Принимает решения, которые не заложены в его программу. Интерпретирует приказы, а не выполняет их слепо.

Цербер сдвинулся с места. Он не взглянул ни на меня, ни на Лима. Просто развернулся — и ровным, бесшумным шагом вышел из павильона.

— Эй! — крикнула я ему вслед.

— Тебе лучше пойти за ним, — негромко произнёс Лим. — Ему нужно… помочь переварить услышанное.

— Но мы не договорили! — я обернулась к нему. — Ты обещал рассказать всё, а я должна…

— Потом, — Лим устало махнул рукой. — Вы же ещё не уезжаете. Иди. Кажется, сейчас ты нужна ему больше, чем мои лекции по биохимии.

Я выскочила из павильона и едва не столкнулась с Чжи. Андроид замер у входа с подносом в руках. На нём стояли два бокала с переливающейся розовой жидкостью; на ободках красовались дольки карамболы.

— Ваши коктейли, — бесстрастно произнёс он, глядя сквозь меня. — Господин Лим распорядился подать в павильон.

— Куда он пошёл? — выпалила я, хватая его за рукав рубашки. — Цербер. Куда он направился?

Чжи моргнул ровно один раз, с механической размеренностью.

— Объект покинул виллу через боковую террасу. Направление — южная часть пляжа, частная береговая линия. Скорость передвижения выше средней человеческой, траектория прямая, без отклонений.

— Спасибо, — бросила я, уже разворачиваясь.

— Ваши коктейли? — донеслось мне вслед.

— Выпей сам!

Я вылетела на боковую террасу, чуть не поскользнувшись босыми ногами на гладком тиковом настиле. Под ногами захрустел гравий садовой дорожки, сменился прохладной, чуть влажной плиткой, а потом я ступила в песок. Он был ещё тёплым: за день солнце прокалило его, и теперь этот жар медленно отдавался в ступни, смешиваясь с прохладой надвигающегося вечера.

Я замерла на границе, где кончалась аккуратно подстриженная трава газона и начиналась полоса песка, усеянная птичьими следами и редкими ракушками, выброшенными волнами.