Девиант

Но сейчас, когда его пальцы скользили по моей коже, я почувствовала себя… странно. Не так, как прежде. Не как с человеком. Но и не как с вещью.

Он словно тоже это ощутил. Его левая рука прошла по моим бокам, избегая касаний груди, слегка выглядывавшей из-за моего положения. Правая остановилась на шее — он не сильно сжал её и тут же отпустил, словно проверяя хрупкость или рамки дозволенного. Левая скользнула к копчику, на границу обнажённой кожи и низа платья, но не осмелилась исследовать дальше.

Его бёдра, до этого лишь слегка касавшиеся меня для фиксации, вдруг плотнее прижались к ягодицам. Я ощутила лёгкую дрожь — не свою, а его. Едва уловимое, быстрое вибрирование полимерных мышц, будто его системы на секунду перегрузились.

Поза стала откровенно неприличной. Стоило ли мне сказать об этом? Или посмотреть, что будет дальше?

Цербер наклонился ближе. Я почувствовала на спине шероховатую ткань его пиджака.

— Если ты сейчас же не уснёшь, — прошептал он, и в голосе зазвучала та самая металлическая напряжённость, что бывала перед нашими ссорами, — я запру тебя в этой спальне. И не выпущу, пока ты не проспишь хотя бы шесть часов.

Я попыталась возразить, но он не дал.

— Думаешь, я не понял? — его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Ты пила обезболивающее и смешала его с алкоголем!

Его руки вдруг резко и неумолимо вцепились в мои запястья, раскинутые рядом с головой, и прижали их к кровати. Он полностью обездвижил меня. У меня перехватило дыхание.

— Но, Цербер, я не хотела… так само собой получилось…

— Хватит, — прервал он. — Ты снова врёшь. Ты должна заботиться о своём здоровье, а не делать вид, что всё в порядке. Если с тобой что-то случится…

Он замолчал. Пальцы сильнее сжались вокруг моих запястий — не больно, но так, чтобы я почувствовала всю силу, скрытую в этой машине. Он склонился к самому уху, будто доверяя какую-то тайну, и прошептал:

— Я не хочу остаться один.

Это прозвучало так по-человечески, что у меня невольно сжалось сердце. Но за этими словами я услышала не просто страх одиночества — нечто большее. Страх небытия. Страх быть отключённым, разобранным, перепрошитым. Его связь со мной была не просто привязанностью — это была гарантия его существования. Если со мной что-то случится, его ждёт сброс к заводским настройкам. Или того хуже.

Я хотела повернуться к нему, что-то сказать, разубедить, но он уже отпустил мои запястья и резко отстранился, поспешно поднимаясь с кровати.

— Дальше ты сама себя разденешь, — произнёс он, и голос снова стал плоским, механическим. — А я пошёл к себе.

— Подожди, мы можем об этом поговорить…

Но он не стал слушать. Выскочил из комнаты, словно ужаленный — или будто чего-то испугавшись. Собственных слов? Своей же реакции? Раньше он такого не говорил. Вообще, с самого его сбоя нам пришлось долго притираться друг к другу.

Изначально он был подарком моего деда — тогда он вручил всем членам семьи по такому андроиду, пояснив, что это новая тестовая модель для охраны. Они могли нарушать законы робототехники и применять силу к людям, но мы пока решили не афишировать эту разработку. Дед, видимо, избрал тестировщиками своих же родных.

Сбой у Цербера произошёл почти сразу, как только мы познакомились. В какой-то момент он просто отказался выполнять мою команду. Потом я ещё долго и осторожно выясняла у других членов семьи — не столкнулись ли они с подобным. Оказалось, нет. К деду идти не решалась — он бы наверняка разобрал его на части, а мне Цербера стало уже жаль. Со временем, общаясь с ним всё больше, я утвердилась в желании во всём разобраться. Да и вся эта история с тестовыми андроидами мне очень не нравилась — что же задумал мой дед?

Я ещё некоторое время лежала, прислушиваясь к тишине. Где-то вдалеке, из его комнаты, донёсся едва слышный звук — не гул зарядки, а что-то вроде монотонного, повторяющегося постукивания. Будто он бил кулаком в стену. Или делал что-то ещё. Мне оставалось только гадать.

Потом звук прекратился.

Я перевернулась на спину, сбросила с себя остатки платья и натянула одеяло до подбородка. Прохлада на коже, где касались его пальцы, ощущалась теперь особенно остро. Но думать об этом сил уже не было, и я медленно, но верно погружалась в сон.

Я проснулась к обеду и чувствовала себя на удивление хорошо. Так много спать для меня было большой редкостью. Голова, как обычно, не болела от недосыпа, тело не ныло от усталости — оно расслабленно лежало на нежных шёлковых простынях. Я потянулась прямо в постели, и кости отозвались глухим, довольным хрустом. Лежать бы и дальше, но желудок настойчиво заурчал, требуя порцию еды. Базового андроида у меня здесь не было, да и Цербер готовить отказывался — придётся самой браться за дело. К счастью, я заранее заказала продукты, и тот же нанятый помощник, что раскладывал вещи по дому, заполнил и холодильник.

Я поднялась с кровати, порылась в чемодане, который Цербер всё же милостиво поднял ко мне в комнату. Достала сменное бельё и просторную футболку до бёдер. Переодевшись, босиком спустилась на первый этаж.

Цербера нигде не было видно, в пентхаусе стояла густая, звенящая тишина. Я дошла до кухни, поставила кофе, поджарила тосты и нарезала толстые ломти колбасы, которые на фоне тонких кусков хлеба выглядели просто огромными. Эта привычка осталась у меня с детства — некоторые манеры так и не смогла во мне искоренить даже семья. Сложив на тарелку целую пирамиду из этих несуразных бутербродов, я взяла в одну руку тарелку, в другую — чашку кофе и отправилась в гостиную полюбоваться красивым видом, за который пришлось немало заплатить.

Однако вид, открывшийся мне, оказался куда соблазнительнее городского.

На фоне больших панорамных окон отжимался полуобнажённый Цербер.

Он был в спортивных штанах, босой, как и я, а торс его был обнажён. Я редко видела его в таком виде и невольно залюбовалась. Как я уже упоминала, он был красив — настолько, что мне хотелось постоянно его баловать, покупать новую одежду, наряжать, а в идеале ещё и бессовестно фотографировать, вклеивая снимки в личный альбом, спрятанный подальше от его глаз. Но сейчас, глядя на него, мне не хотелось его одевать — скорее, раздеть до конца. Слишком уж прекрасны были кубики его пресса, будто выточенные скульптором, знающим толк в анатомии и соблазне. Кожа, белая и матовая, отливала под косыми лучами солнца почти фарфоровым блеском.