Девиант

— О протоколах можете не беспокоиться, — Алексей перебил его с холодным спокойствием. — В систему уже вшит специальный алгоритм обхода фундаментальных ограничений. Если вас интересуют технические нюансы, — он кивнул в сторону Лима, — наш новый ведущий инженер с удовольствием просветит вас после собрания. Но сейчас важно только одно: какие колоссальные финансовые и политические возможности это открывает перед «Эйдолоном».

— Значит, вы хотите, чтобы мы, все собравшиеся здесь, единогласно сказали «да»?

— Простите, но нужно быть полным идиотом, чтобы проголосовать «против», — парировал Алексей с уничижительной усмешкой. — Это не просто ниша, это золотая жила. Клондайк. И мы начнём её разработку немедленно, пока нас не опередили.

Акционер, который грезил о «молчаливых Афродитах», подался вперёд с горящими глазами:

— У нас уже есть реальные заказчики? Я хочу услышать конкретные цифры и имена, а не общие слова.

— Да, — Алексей бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд. — Я лично провёл предварительные переговоры с американской стороной. У них есть интерес к нашей разработке. На днях мы планируем отгрузить пробную партию для полевых испытаний в условиях, приближенных к боевым.

Худощавый и сухой акционер, сидящий по мою другую руку, всё это время заполнявший ежедневник мелким бисерным почерком, поднял голову:

— У нас не возникнет проблем с властями? Центральный офис «Эйдолона» зарегистрирован в Москве. Американцы, как мы понимаем, — наши прямые геополитические… оппоненты. Нас не объявят предателями или иноагентами на следующее же утро после первой поставки?

Алексей снисходительно усмехнулся, словно объясняя прописную истину неразумному ребёнку:

— Уверяю вас, у компании достаточно ресурсов и связей, чтобы решить этот вопрос. Нужные люди в нужных кабинетах получат свои дивиденды, министерство обороны — существенную скидку на крупные заказы. Вы не хуже меня знаете, как работает эта система.

— Знаю, — сухо отозвался мужчина. — Но страна стремительно закрывается, и это не может не тревожить. Именно эта изоляция в своё время позволила нам подняться — зарубежные аналоги стоили в пять раз дороже «Эйдолонов», а таможенные пошлины делали их просто неподъёмными. И хотя наши машины действительно хороши, признаем: фора была искусственной, и она может исчезнуть в любой момент.

— Боитесь рискнуть, господин Белицкий? — прищурился Алексей.

— Нет. Просто считаю, что внутренние госзаказы были бы… безопаснее для жизни. И для бизнеса.

— Считайте это очередным капризом Михаила Сергеевича, — подал голос отец. — Старик хочет продавать это всем. Глобальный рынок, никакой предвзятости, никакой политики — чистый бизнес.

— Может, хватит уже жевать одни и те же сомнения? — вклинился Илья. Голос его звучал нетерпеливо и раздражённо. — Плюсы очевидны любому, у кого есть голова на плечах. Я подготовил подробнейшую презентацию с разбором всех тактико-технических достоинств «военного вектора», — он указал на огромный монитор позади себя. — Можем изучить прямо сейчас, или я разошлю её вам на электронные почты. Но моё личное мнение: не стоит терять драгоценное время на слайды с графиками. Давайте просто проголосуем.

— Что же, мой сын прав, — подытожил отец, обрывая дискуссию взмахом руки. — Довольно слов. Давайте проголосуем. Кто за то, чтобы «Эйдолон» взял курс на военный сектор?

Он первым вскинул руку, задавая тон всему собранию. Следом, словно по команде, синхронно вытянулись ладони Ильи и Алексея. Медленно, с оглядкой друг на друга, начали подниматься руки остальных акционеров — как костяшки домино. За огромным зеркальным столом осталось лишь два «острова» сопротивления: я и Николай, сидевший чуть поодаль.

Отец сухо откашлялся, демонстративно игнорируя моё присутствие и уставившись на старика.

— Николай? Вы против?

— А что в этом хорошего, Леонид? — тихо, но твёрдо спросил тот. — Я вкладывал деньги в индустрию любви и заботы, а не в конвейер смерти. Мне казалось, мы делаем этот мир чуточку лучше, даря одиноким людям тепло.

— Вы утрируете, — поморщился отец, словно от зубной боли.

— Нисколько. Я просто считаю это… неправильным.

— Николай, ну послушайте же, — голос отца стал вкрадчивым, почти ласковым. — Это всего лишь машины.

— Для меня — нет, — упрямо отрезал Николай, и в его голосе прозвучала сталь, какой я от него не ожидала.

Отец открыл рот, чтобы задавить его авторитетом, но я перебила, не давая ему такой возможности:

— А меня ты спросить не хочешь?

Весь зал, включая Персефону, одновременно повернулся в мою сторону. Я буквально кожей ощутила, как скрестились на мне их взгляды — удивлённые, раздражённые, испуганные. Я вальяжно откинулась в кресле, стараясь, чтобы спинка не вибрировала от моей внутренней дрожи. Голос прозвучал на удивление ровно, со стальными, не терпящими возражений нотками:

— Я против. Мы не должны продавать военные модели.

Алексей и Илья синхронно дёрнулись, готовые обрушиться на меня с ответным ударом, но отец остановил их коротким, рубящим жестом. В его глазах загорелся опасный, изучающий огонёк.

— И позволь узнать — почему же? — в его тоне сквозило не просто любопытство, а предвкушение. Он ждал, что я оступлюсь.

— Потому что Николай прав, — твёрдо ответила я. — Наши руки будут в крови. Пусть и опосредованно, пусть через машины, но это будет наша кровь.

Отец замер, пристально вглядываясь в моё лицо, словно пытаясь отыскать там трещину. Секунда, вторая, третья — и он расхохотался громко, искренне, запрокинув голову к хрустальной люстре. Акционеры, поддавшись этой пугающей, нервной энергии, начали неловко подхихикивать следом, ещё не понимая, над чем смеются.

— Моя дорогая, не очень умная дочь, — выдохнул он сквозь смех, промокая уголок глаза пальцем, — если дать человеку в руки нож, разве мы в ответе за то, как он им распорядится? Ножом можно резать хлеб, а можно — глотки. Это вопрос не к производителю, а к пользователю. Наша совесть здесь абсолютно ни при чём.

— Просто у тебя её нет, — я вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Поэтому тебе легко рассуждать о гипотетических ножах.

— Как и у всех в этом зале, — мгновенно не растерялся он, широко разведя руки, словно обнимая собравшихся. — Иначе мы бы не сидели на этих креслах и не были бы так чертовски богаты. Мы практики, а не философы.