Смерть на Кикладах

Откуда было знать молодому Мартену, что шестьдесят лет назад тот, кто казался ему в те дни богатым и всемогущим, сам несколько лет страдал от голода на этом самом кладбище, замерзая каждую зимнюю ночь и едва потом находя в себе силы отправиться на поиски куска хлеба, как только ударит утренний колокол с башни Шаттле. И только вода фонтана, который тогда называли «новым», да часовни, куда, закутавшись в рваное лоскутное одеяло, можно было забиться, словно мышь, которая забирается в нору от холода и сырости, спасли его жизнь. Но Жан-Пьер этого не знал. Как не знал он и того, что старик давно подыскивает себе подмастерье, а этот маленький, пугливый, худой заморыш с вечно голодным взглядом уж больно напоминал старику его самого.

Однажды старик пришел на кладбище в неурочный день, без бригадира и рабочих. С ним была его жена, державшая в крепких натруженных руках небольшую корзинку. Она подошла к мальчику, сидевшему в самом темном и грязном углу и молча поставила корзинку перед ним. Старик стоял в отдалении, опираясь на тяжелый посох.

Жан-Пьер впервые почувствовал, как пахнет свежий хлеб, который только что испекли, но прикоснуться к корзинке не решался. Тогда она сама взяла кусок хлеба и, разломив его пополам, подала ему половину. Потом достала из корзинки крынку с молоком, развязала ее и поставила перед ним. Жан-Пьер боязливо взглянул ей в лицо снизу вверх и вдруг узнал эти глаза, добрые голубые глаза его тетки Антуанетты, что он помнил из своего детства! Лицо было другим, но глаза, в которых светились любовь и сострадание, были прежними.

Он, жадно глотая, рвал зубами теплый еще хлеб и, захлебываясь, пил молоко, от спешки проливая его на землю. Никогда в жизни ему не приведется попробовать ничего вкуснее, чем тот хлеб и то молоко. Ничто и никогда более не перебьет в его памяти это самое острое воспоминание горького детского счастья..

Старушка мягко положила руку ему на плечо и покачала головой. «Не спеши, сынок. Больше голодать ты не будешь. Пойдем с нами!» И они ушли с кладбища.

— Что было потом? – спросил Алекс, по-прежнему держа пистолет в правой руке, направив его в лицо профессору Сорбонны.

Уже час длилась их беседа.

Увидев освобожденного и вооруженного Смолева и не обнаружив своих помощников ни живыми, ни мертвыми, профессор Мартен совершенно потерялся. Он безропотно достал двумя пальцами из внутреннего кармана оружие – старый браунинг и бросил его на пол между собой и Алексом.

Перед этим, видя его некоторое колебание, Алекс покачал головой.

— Не дурите, Жан-Пьер. Я убью вас не задумываясь. В моем пистолете – двадцать патронов. Стреляю я отменно, а с такого расстояния я и вовсе сделаю из вашей головы дуршлаг. Слово немецкое, но вы поймете. Чтобы вы не думали, что я блефую – вот вам доказательство.

Алекс слегка качнул глушителем в сторону и мягко нажал на спусковой крючок. Раздался характерный звук сломанной сухой ветки – и небольшая пустая колба, стоявшая на полке за спиной Мартена, разлетелась вдребезги, взорвавшись, как по волшебству.

— Осталось девятнадцать, – спокойно прокомментировал Смолев и холодно продолжил: – Но вам хватит. Бросайте пистолет. Вот так. Теперь сядьте на стул, который у вас за спиной, и давайте побеседуем, ведь вы это любите. И давайте без глупостей! У меня руки чешутся вас пристрелить.

Алекс взглянул на часы: до прибытия команды Интерпола во главе с Виктором Манном оставался еще минимум час.

Месье Мартен откинулся на спинку стула, закрыл глаза и продолжил свой рассказ.

Небольшой домик, куда семья стариков привела маленького беспризорника, показался ему дворцом. Здесь даже был свой очаг, – настоящий камин с трубой; стояли стол с посудой и стулья. Ему отвели теплый угол у камина, куда матушка Перренель заботливо положила охапку душистого сена с клевером, застелив его одеялом и положив еще одеяло сверху. Она же наполнила большой медный чан горячей водой. Впервые за много лет он вымыл начисто свое тощее дрожащее тельце и надел чистую рубаху, что была ему велика, но это не испортило впечатления чудесного праздника.

В доме было тепло; от чугунка, что висел над огнем, вкусно пахло мясной похлебкой, на столе всегда был хлеб, а старики были добры к нему.

На следующий день мессер Фламель, как с почтением называли его все, приходящие в этот дом, принес ему сверток, в котором он нашел новые штаны и куртку. И еще много ночей Жан-Пьер рыдал от счастья, зарываясь лицом поглубже в сено, укрывшись с головой мягким одеялом, чтобы не разбудить их. А они лежали в своей кровати в маленькой спаленке на втором этаже, слышали его рыдания и молча плакали, взявшись за руки.

Что оплакивали они? Жалели ли бедного сироту, вспоминали ли себя в его годы – или оплакивали свою бездетность и одиночество на старости лет? Да мало ли причин было лить слезы у парижского ремесленника в конце четырнадцатого века – не меньше, чем в веке двадцать первом. Но об этом он никогда не узнает.

Жан-Пьер помнил, как однажды, спустя несколько недель, когда он уже откормился и окреп достаточно, чтобы помогать матушке Перренель по хозяйству, мессер Фламель взял его с собой в свою книжную лавку, что находилась на первом этаже дома неподалеку. И с этого дня началось его обучение.

Каждый день, как только удар колокола возвещал начало нового дня, они выходили из домика на улице Мариво и шли в книжную лавку, где он сперва учился читать и писать, потом растирать краски и перерисовывать картинки, а потом, спустившись в подвал, где была лаборатория, мыть реторты и колбы, сортировать вещества по стеклянным банкам и поддерживать ровный и непрерывный огонь в печи. Юный Мартен был на седьмом небе от счастья.

Так прошло несколько безоблачных лет.

Первым ударом, нарушившим его безмятежное существование, стала внезапная смерть матушки Перренель. Из дома вынесли небольшой закрытый гроб и упокоили его в часовенке, строительство которой было закончено как раз незадолго до ее смерти. Он горевал безмерно. Старик, видя его горе, несколько раз словно порывался объяснить ему что-то, борясь с самим собой, но каждый раз сдерживался, скрепя сердце, и снова уходил в работу. А работы было много, хоть Жан-Пьер и не понимал до конца, чем именно они занимались. Он только знал, что эти опыты помогают мессеру Фламелю зарабатывать деньги, на которые жили они сами и подмастерья, содержались дом, книжная лавка и мастерская.