Смерть на Кикладах

Река восставших текла в сторону Бастилии, сея ужас в кварталах Парижа. Редко обходилось без кровопролития. Восставшие врывались в дома зажиточных горожан, грабили, убивали, насиловали. Квартал замер в ожидании. Никто давно не спал, все молились.

Молодой подмастерье захлопнул за собой дверь, задвинул тяжелый засов. И, бледный, весь дрожа, забился в угол, где он, видимо, и спал на куче старого тряпья, брошенного поверх охапки сена.

— Чего ты так боишься, Жан-Пьер, – низким звучным голосом спросил его тот, кого соседка из дома напротив назвала «мессер Фламель». – Ты же знаешь, что у нас в доме нечего брать кроме чечевичной похлебки с салом, горбушки хлеба да пары глотков вина. Нет, дружок, наше имущество им не интересно. А наших знаний они у нас не смогут отнять при всем желании.

— А вдруг кто-нибудь из них узнает.. – произнес Жан-Пьер, по-прежнему дрожа от ужаса.

— Узнает о чем, мой мальчик? – спросил старик, усевшись поближе к ярко пылавшему очагу, чтобы просушить одежду.

— Обо всем! О больницах, о церквях, о домах для нищих и бездомных, о ваших пожертвованиях приходу, о том, что это вы за свой счет привели в порядок кладбище Невинных Младенцев! О том, что вы годами кормите сотни голодных ртов, а их все больше с каждым днем. Даете работу и кров сиротам и вдовам! Вы думаете, что они не проболтаются? Вдруг «кабошьены» решат, что и для себя вы держите дома много золота? Они будут нас пытать и, в конце-концов, убьют! – юноша не выдержал и разрыдался.

— Бог милостиво хранил нас много лет, сохранит и сейчас, – сказал, пожав плечами, Фламель. – Не плачь. Давай завтракать. К нашей похлебке я принес немного сыра и вяленой козлятины: меня угостил наш кюре. Мы подписали все бумаги в присутствии нотариуса. Все золото, что я сдал на хранение в церковь, я передал приходу Сен-Жак на благие дела.

— Передать-то вы передали, мессер, – слегка успокоившись, но все еще шмыгая носом, сказал юноша, расставляя на грубом деревянном столе глиняную посуду. – Да вот как они им распорядятся?

— Будем верить, что хорошо, дружок, – сказал старик и подмигнул подмастерью ярко-синим глазом. – Наш кюре очень набожен. Будем надеяться, что страх геены огненной удержит его от грехопадения, и все страждущие прихода на много лет будут обеспечены всем необходимым. Ну и на всякий случай я написал письмо епископу. Думаю, что подстраховаться все же стоило.. Давай есть, времени у нас не слишком много: скоро придут из госпиталя за бумагами.

— Вы щедро раздали все золото, что у вас было, – сказал, уже совершенно успокоившись, Жан-Пьер, жадно поедая вяленую козлятину с сыром. – На что вы будете жить сами? На доход писца? На это не прожить и одному!

— Мы обязательно что-нибудь придумаем, – промолвил старик, посмотрел с улыбкой, как голодный подмастерье уплетает за обе щеки дары благодарного кюре, и придвинул к себе миску с чечевичной похлебкой.

Медленно, без аппетита, пережевывая чечевицу с запахом подгоревшего свиного сала, Николя Фламель, бывший общественный писец прихода Сен-Жак-де-ля-Бушери, торговец книгами, а теперь – алхимик, преуспевший в таинстве Великого Делания, сумевший трижды завершить Большой Магистериум, погрузился в свои мысли.

А ведь парнишка, пожалуй, прав, подумалось ему. И все может сорваться из-за нелепой случайности.

Но Бог действительно хранил Николя все эти долгие годы, когда после смерти родителей он перебрался из Понтуаза в Париж нищим и голодным двенадцатилетним мальчишкой, но умевшим, благодаря родителям, читать и писать. Сначала он поселился у Кладбища Невинных Младенцев. Как только он ни пытался заработать себе на кусок хлеба – даже писал стихи, грубо рифмованные вирши, сидя на углу этих самых улиц и читая их вслух прохожим, но все было тщетно.

Как общественный писец, заработав первые гроши, он сумел, с благословения старого кюре, поставить маленькую будочку, сколоченную из грубо оструганных досок, на площади у контрфорсов церкви Сен-Жак-де-ля-Бушери рядом с другими, такими же нищими собратьями по цеху.

Господь милосердный сберег его во время Великой Чумы в тысяча триста сорок восьмом году, когда вокруг умирало по восемьсот человек в день.. Но он выжил, худой и дрожащий восемнадцатилетний юноша. Совсем как Жан-Пьер. Старик с теплой улыбкой взглянул на своего юного помощника и снова погрузился в воспоминания.

Уже тогда он понял, что Господь, всеблагой и справедливый, предуготовил ему великую стезю. И очередным даром небес была встреча с Перренель. Она была молодой вдовой, что неудивительно. Вокруг были сплошь вдовы и вдовцы.

Оставшиеся от покойного мужа Перренель небольшие средства позволили молодым соорудить еще одну пристройку для подмастерьев-переписчиков и открыть книжную торговлю, на выручку от которой Николя и поставил напротив своих мастерских этот маленький домик, состоявший из одной комнаты с очагом, спаленки на втором этаже да небольшого подвала. Над входом он гордо повесил вывеску, которую украсили лилии. С тех пор этот дом так и называли – «дом под лилиями».

Всю жизнь с Перренель они прожили в нем и были здесь счастливы каждый день, пусть и не было у них детей. Пути Господни неисповедимы. Он не дал Николя наследника, но он вручил ему великий Дар – знания, которые позволили ему заботиться о тысячах страждущих. В этом было его великое предназначение, его Путь. Его и Перренель.

Осторожный стук в дверь прервал его воспоминания.

Жан-Пьер вздрогнул, перестал жевать и со страхом оглянулся на дверь.

— Открой, Жан-Пьер, не бойся. Это пришли монахи из госпиталя Святого Людовика. Я жду их, – успокоил своего подмастерье алхимик. – Если бы это были «кабошьены» – они бы попросту выбили дверь..

В дверь, осторожно приоткрытую подмастерьем, тихо вошли два худых монаха-францисканца, низко поклонились хозяину и скромно замерли у порога, сложив на груди натруженные руки. На бледных лицах служителей Господа застыли усталость и смирение.

— Проходите к очагу, святые отцы! – вернув гостям поклон, радушно пригласил монахов Фламель. – На улице по-прежнему дождь? Я вижу, вы промокли. Обсушите одежду и согрейтесь. Наша трапеза скудна, но мы с радостью разделим ее с вами.