Страница 118 из 124
Часть десятая
Тукка, ну есть ли расчёт мешать со старым фалерном
Сусло, которым налит был ватиканский кувшин?
Что за пользу тебе принесли поганые вина,
Чем могли повредить лучшие вина тебе?
Нас-то, пожалуй, хоть режь, но фалерн удушать – преступленье,
Яду жестокого влив в чистый кампанского ток.
Может быть, гости твои в самом деле смерти достойны,
Но недостойно сосуд столь драгоценный морить.
Марк Валерий Марциал
Я хотел бы сделать бедную Церковь для бедных.
Папа римский Франциск, иезуит. 2014 год
У кардинала Джангвидо Анджело Корбелли – председателя одновременно двух важных комиссий в Ватиканской курии – по священной археологии и по культурному наследию Церкви – жизнь сложилась как нельзя лучше. Что уж тут гневить Господа, на все воля Его.
Маленьким набожным мальчиком в голодной послевоенной Модене, знаменитой столице многострадальных земель Эмилии-Романьи, столько столетий переходивших у завоевателей из рук в руки, он и мечтать не мог о том, что станет кардиналом Ватикана.
Его малая родина, с которой он поспешил уехать в Рим, навевала на него печальные воспоминания о голодном и тоскливом, почти сиротском детстве. Война отняла у ребенка все: счастливую безоблачную жизнь; отца, который пришел с войны безногим инвалидом, спился и через три года умер от чахотки. Война сделала его семью нищей, заставив побираться и его, и еще пятерых его старших братьев и сестер: денег, что зарабатывала мать, безработная сельская учительница, обстирывая и обшивая местных фермеров, не хватало ни на что.
До проклятой войны его родина славилась своей кухней на всю Италию: пармская ветчина, мортаделла, моденский соус, реджано-пармеджано!
Еда из века в век здесь была не просто средством утолить голод – она была блестящим синтезом высокого искусства, культуры и истории этого благословенного края. Но в послевоенные сороковые эти земли, когда-то столь плодородные и цветущие, с множеством ферм и виноградников на холмах Пьячентина, и Болоньези, и на склонах Аппенин были совершенно разорены.
Выжившие оплакивали тысячи погибших на полях сражений в далекой и заснеженной России, проклиная Дуче, что отправил на смерть их отцов, мужей и братьев с тем же эмоциональным накалом, с каким в свое время они им восхищались..
В те времена он и представить себе не мог, как высоко вознесет его счастливая судьба!
Кардинал не любил вспоминать то время. А если и вспоминал вдруг, то старался как можно скорее уйти с головой в текущие дела курии; благо, каждый день его был расписан по минутам.
Высокий и представительный от природы, плотного телосложения, с хорошей осанкой, с округлым и мясистым лицом, на котором играла медоточивая улыбка, сдержанный в манерах и выражении эмоций, он научился за многие годы производить благоприятное впечатление и на паству, и на коллег по клиру.
Говорил лишь только после зрелого и обстоятельного размышления; негромко, но веско и убедительно, пристально глядя собеседнику в глаза, выдерживая между фразами значительную паузу, – чем практически всегда вызывал доверие к своим доводам.
О, убеждать он умел! Недаром на то, чтобы выработать у себя это качество, он потратил долгие годы: сначала в школе иезуитов в Модене, куда его пристроил дальний римский родственник со стороны отца по слезной просьбе его матери, – там хотя бы кормили! – а потом уже и в Риме, в папском иезуитском Григорианском университете, который он с блеском окончил в пятерке лучших выпускников.
Всю свою жизнь он чувствовал влияние Ордена Иисуса на свою судьбу, словно мощная и надежная рука вела его утлый поначалу челн среди бурного моря человеческих страстей, грехов и соблазнов. И надо отдать ему должное: он проникся духом Ордена весь, без остатка, без ненужных мудрствований, размышлений и сомнений в правильности получаемых приказов.
Он научился повиноваться беспрекословно, давно за ненадобностью отбросив свою человеческую совесть, как вредный и бесполезный хлам, не раздумывая, ибо задуматься – означало немедленно впасть в тягчайший грех и в глубочайшую ересь. Так учил Орден, его генералы, которым он подчинялся, как солдат на войне подчиняется своему фельдмаршалу, готовый отдать за него жизнь. И Орден не забыл про верного солдата.
Всего через несколько лет – должность профессора археологии на кафедре исторических наук в альма-матер; еще через несколько лет занял пост префекта в La Biblioteca Nazionale Centrale di Roma – Национальной центральной библиотеке Рима, расположенной в Колледжио Романо. Мало кто знает из непосвященных, что там была собрана крупнейшая иезуитская библиотека, которая и стала ядром новой. Затем, еще через три года – пост епископа Ассизи, откуда для него открылся прямой путь в курию. Особенно это стало ясно, когда он при содействии Ордена занял сразу три должности, став одновременно председателем папского совета по культуре и возглавив две комиссии: по культурному наследию Церкви и священной археологии. Когда-то утлый челн наконец-то превратился в роскошную морскую яхту.
Его стремительному карьерному взлету втайне завидовали многие, не давая воли своим чувствам. Но он прекрасно знал, что таилось за доброжелательно улыбающимися розовощекими масками его коллег по цеху. Впрочем, и сам он никогда не позволял своим истинным чувствам и желаниям прорваться наружу, разбить защитный кокон лицемерия и двуличия, сформировавшийся за столько лет.
В последние годы он уже догадывался, куда его ведут уверенной рукой, хотя и не смел еще признаться самому себе в том до конца. Кафедра святого Петра в один прекрасный день стала для него очень близка, когда после отречения папы Бенедикта XVI по состоянию здоровья – такое произошло в Ватикане впервые за почти шестьсот лет – он был назван одним из папабилей, кардиналов – наиболее вероятных претендентов в будущие папы.
Сгорбившись перед микрофоном, Бенедикт читал свое отречение обычным, по-стариковски дребезжащим и потухшим голосом на латыни. В огромном зале курии стоял легкий шум, далеко не все сразу поняли, что происходит. Но Джангвидо слушал его внимательно: он знал, его предупредили. И после слов папы, что он слишком стар, чтобы вести за собой католическую церковь, кардинала вдруг охватил дикий суеверный страх.