Страница 97 из 109
Пожимаю плечами и хочу отойти. Не получается. Тёма подцепляет пальцами подол свитера и тянет обратно. Секунда — и я вплотную к нему.
— Эй, — пытаюсь возмущаться.
Здесь точно без эротического подтекста и романтики. Но блин! Мне бы хотелось!
— Я очень хочу тебя отшлепать, — почти по слогам, как для тупой. Он так злится.
— Ты со мной поступаешь так же, — мягко убираю его руку со своей одежды. — Я решила, что мне тоже можно.
— Охренеть просто, — Артём отворачивается. — Она решила, что ей так можно.
Обидно, вообще-то! Хочется покапризничать и начать высказывать, но вспоминаю, в каких ситуациях он грубит.
— На телефоне информация по работе? — понимаю.
— Запаролен. Хрен кто докопается. Просто не люблю, когда трогают мои вещи без спроса.
Тушуюсь, опускаю взгляд. И даже возразить ему сейчас не рискую. Слишком много сейчас происходит, и я не знаю, как себя вести, чтобы Артёму помочь. Я себя чувствую хорошо. А каково ему? Он только говорит, что не умеет переживать, по факту, переживает и очень даже.
— Юльчонок, — Артём поворачивается ко мне. — Меня сейчас всё напрягает. Очень. Нам надо делать дела. Постарайся не косячить.
— Ты переживаешь, — понимаю и тут же ругаю себя за то, что не подумала об этом.
— Не переживаю, — холодно. — Не умею. Просто напрягает. Такое ощущение, что тело со всех сил сжали в тиски и невозможно вдохнуть свободно. Дел много. Они все давят. Давай просто делать дела.
— Да, конечно, — бросаюсь помогать Тёме.
Покорно перерываю всю комнату, но ничего не нахожу. От этого обидно. Но у меня ведь ещё есть допрос? Я обязательно увяжусь на него с Артёмом!
Интерес внутри растёт с каждой секундой. Мой сталкер. Человек, который упрямо доводил меня до неадекватного состояния. И вот у меня будет шанс взглянуть ему в глаза! Как бы хотелось.
Перебираю бумаги у Игоря в столе и пытаюсь по ним узнать его личность. Почерк ровный, буквы чётко стоят на строчках, но обращаю внимание на то, что кое-где они прыгают. Резко уходят вверх и стоят над строчкой, или улетают под неё. Круглые части букв раздуты, непропорциональны по сравнению с их чёткими, ровными частями.
Вспоминаю почерк Артёма. Идеальный, как из прописей. Даже на разлинованном листе буквы стояли в ровных строчках.
— Тём, а по почерку можно понять, что человек — маньяк? — смотрю на Артёма.
— Да, но улика косвенная, — холодный ответ из-под кровати. — Опиши то, что там видишь.
Рассказываю.
— Ещё и ровные хвостики на буквах сто процентов короткие, да?
— Да, — соглашаюсь.
— Мои видела? Буквы пропорциональные, хвосты длинные. Маша говорит, что они отражают размер члена у мужчины.
Тёма хохочет и идёт смотреть дальше.
— Да тьфу на тебя, — ругаюсь разочарованно. — Я думала, что ты что-нибудь умное скажешь. Некоторые буквы реально выбиваются. О чём-то же это говорит?
— Говорит, — холодно. — Предположить о чём.
— Может быть, о состоянии эмоций, — вспоминаю выверенные линии Тёмы. — Он старается быть спокоен, но срывался.
— Да, — подтверждает Тёма. — Причём от мании величия в депрессию и обратно. Биполярочка у него, что ли? Жалко, Белкина рожает, так бы диагноз поставила. Но мыслишь верно, молодец.
Продолжаю исследовать бумаги. Ничего особого. Квитанции, работы студентов, рабочие записки — и никаких откровений. Порядок здесь напоминает порядок Артёма, только у Тёмы, я уверена, в шкафах так же чисто, как снаружи, а шкафы Игоря — чистый срач.
Как же это всё интересно! Человек, который безжалостно убил несколько человек, пойдя на поводу у собственной травмы. Это как шифр, готовый алгоритм.
— Тём, — иду к Артёму, — я правильно понимаю, что для него образ мамы — как кнопочка? Ты на неё нажимаешь, включаются чувства. Он превращается в обиженного мальчика.
— Да, — холодно. — Молодец. Как Белкина рассказываешь. Субличности это называется. Надо смотреть, выраженная у него или нет. Он может даже считать себя обиженным мальчиком в этот момент на полном серьёзе, а тебя — своей мамой.
— Зачем он это делает? — удивляюсь. — Это же переживание боли. Или?.. — приходит догадка. — Тём! Я поняла! Меня Маша, когда лечила, заставляла проживать свои чувства. Становилось легче. А у него Маши не было. Получается, он переживает это, чтобы вылечиться! — доходит.
— Ты пожалей его ещё, — бурчит Артём, не отрываясь от тумбочки.
— Блин, — прижимаю ладони к лицу. — А жалко!
— Дура, что ли? — Тёма всё-таки поворачивается. — Ладно, придётся объяснять. Смотри, он считает, что таким людям, как его мать, нельзя размножаться. Я тоже считаю, что таким людям, как мои биологические родители, нельзя размножаться. Но я ж, блядь, не иду резать горло всем маргиналам. А если бы и решил — я бы просто перерезал горло. Без боли. Без страдания. Или сломал шею. Всё. Он кайфует от чужой боли. Он псих, Юль. Не человек. У любого нормального человека есть отвращение от страданий другого существа. Даже на нейрофизиологическом уровне. Чужая боль — выброс адреналина и тревога. У Игоря система вознаграждения в мозгах сломана. Нейроны вместо того, чтобы отражать чужую боль и делать её ужасной, работают по схеме: боль равно кайф. Как у наркомана. Это поломка в мозгах, Юль. Твой страх и боль для него — прилив дофамина. Как у тебя, когда ешь свою сахарную вату или я катаю на спине.
Даже у меня эта система работает со сбоями, но, в целом, верно. А у него — нет. Он кайфует от чужой боли. Это диагноз. И он не боролся с ним. Не боялся себя. Убийство было не в состоянии аффекта. Это долгий, продуманный план. То есть, он считает, что он прав. Спокойно преподаёт в институте. Спокойно живёт. У него всё нормально. Это уже не лечится. Либо прибить, либо изолировать. Юльчонок, другого не дано. Скажи, пожалуйста, что я прав. Потому что иначе я тебя саму сдам в психушку.
— Ты прав, — киваю как заведённая. — Всё, я поняла, правда. Он монстр!
Делаю шаг ближе к Артёму, чтобы справиться с ужасом. Тёма прав. Это было не разовым, спонтанным эпизодом. Это было спланированное запугивание и «месть» воображаемой маме. Неужели у него не возникло мысли вылечиться? Обезопасить людей от себя?
— Точно? — Тёма сверлит взглядом.
— Точно, — киваю. — Давай всё-таки искать.