Страница 35 из 109
— Если ты ищешь эмоции, то не найдёшь, — подсказываю.
— Я хочу знать, как ты себя чувствуешь, — снова опускает глаза. — Просто… Не знаю. Это сложно, когда ты не можешь ориентироваться на настроение того, кто рядом с тобой.
— Ориентируйся на своё, — решаю. — Если меня будет что-то напрягать, я скажу.
— Ну неужели ты ничего не чувствуешь? — заглядывает в глаза. — Глянь, фонтанчик красивый! И дети вокруг! И карусели разноцветные! И солнышко светит! И весной пахнет!
Оглядываюсь. Парк как парк.
— Дети милые, — ищу в себе ощущения. — Но их родителям хочется дать пинка. Глянь, на самокатах катаются, а мелкие под колёса лезут. Пахнет не весной, а краской от скамеек. Карусели как карусели. Фонтан… Не знаю… — формулирую. — Смотрю на него и окунуться хочется, чтобы воду почувствовать на коже. Толку на него просто смотреть?
Юля снова смеётся.
— Тём, а ты купался когда-нибудь в фонтане? Я в детстве хотела, но няня не разрешила. Поймала, когда я почти занырнула.
— Купался, — киваю. — Там монетки были, вот я и лез доставать. Но это в детстве было. Мы все там так купались и дрались за монетки. Было весело. Мне нравилось, что получалось собрать больше всех. Люблю побеждать.
— Тёмочка! — тут же гладит меня по ладони.
— Не вздумай расстраиваться, — предупреждаю. — Мне было реально весело. Мокрый, в синяках, зато победитель. Потом надо было очень быстро бежать в магазин, покупать хлеб с сосисками и прятаться в каком-нибудь подвале или на крыше, чтобы не напали толпой и не отняли. Лет семь-восемь мне тогда было. Потом уже дядя Ваня подкармливал и научил защищаться.
— Почему только тебя? — Юля заглядывает в глаза.
— Потому что только у меня хватало ума нормально учиться и не воровать у него, — рассказываю. — А что воровать, если сам давал еду? Что было, тем и делился. У самого было немного.
Юля расстраивается. Гладит меня по плечу.
Ясно, про детство с ней надо меньше говорить. Не хочу, чтобы уходила в минус. Пусть лучше смеётся.
— Пойдём есть сладкую вату, — веду к продавщице. — Выбирай.
Юлька берёт огромное сладкое облако и пытается одной рукой достать деньги из сумки.
— Забей, заплачу, — достаю из кармана телефон. Мне же реально быстрее.
И опять как со своей. Потому что хрен бы я заплатил за кого-то чужого.
Маша говорит, что я скупердяй. Я считаю, что просто финансово грамотный. Самая большая заначка из нас троих всегда была у меня. Потом самая лучшая тачка, самая лучшая техника и самый лучший ремонт в квартире. Потому что всегда триста раз думал, прежде чем что-то купить и с кем-то поделиться.
В жизни происходит что-то странное. Юлька как-то очень быстро стала своей.
Дружить? Я хочу с Юлей дружить?.. Дружить я могу, да. Может, я хочу с Юлей дружить?
— Будешь? — Юлька отрывает кусок сладкой ваты и суёт мне в рот.
Аккуратно забираю губами из её пальцев.
— Приторно, — не одобряю. — Не люблю такое.
— У тебя просто плохой вкус, — смеётся и сама запихивает в рот огромные куски.
— Ты сейчас будешь вся сладкая и липкая, — предупреждаю.
Поздно. У Юли уже все руки в этой вате, зато на лице улыбка.
Ладно уж. У меня есть салфетки, вытру.
Телефон гудит в кармане. Сообщение от Белкиной.
Заглядываю, не спуская руки с Юлиных плечей.
«Как у вас дела?»
— Юльчонок, иди сюда, — притягиваю Юльку ближе и включаю камеру. По Юле сейчас видно, что у неё всё замечательно, пусть Маня успокоится.
Фоткаю. Захожу в сообщение.
— Стоп! — слишком резко и громко.
— Что? — на автомате прижимаю ближе и оглядываюсь, готовый бежать, драться, спасать.
— Тёмочка, — мягче, — ты хочешь Маше эту фотографию отправить?
— Ну да, — соглашаюсь. — Она спросила, как дела. Мы ей ответим.
— Тёмочка… — медлит. — Маша ведь боится, что я в тебя влюблюсь.
— Боится. Дальше что? — пытаюсь понять, к чему она клонит.
— Если Маша увидит эту фотографию, она подумает… — Юля мнётся. — В общем, обстановка слишком романтичная. Она может нафантазировать…
— Что ты от меня без ума? — издеваюсь.
— Что ты в меня влюбился и теперь ухаживаешь, — смеётся Юлька. — Потом мне придётся оправдываться. Скажет, такого хорошего мальчика мне доверила, а я тебя так испортила.
— Да сам кого хочешь испорчу, — смеюсь вместе с ней. — Но молодец, что сказала. Не будем трепать Маньке нервы.
Просто пишу, что всё хорошо.
— Так, — рассуждаю, — ну то, что мы обидели Тима, ей уже девчонки доложили. Это не страшно. Про крышу Коля промолчит. А больше нигде не косячили. Пойдём исправлять, — тяну Юлю по тропинкам к фонтану.
— Ты боишься, что Маша будет тебя ругать? — спрашивает Юльчонок.
— Не хочу волновать, — объясняю. — В принципе не люблю, когда она переживает. А сейчас тем более. Малого пусть нормально доносит. Но Белкина — ведьма. Она как-то всегда узнаёт, что я накосячил. И я не могу понять, где палюсь.
Юля снова смеётся.
— Расскажи про своего отца, — прошу. — У нас какая-то несправедливость. Я тебе всё рассказываю, а ты мне нет.
— Папа… — Юля улыбается. — Он хороший.
— Почему он уехал, а ты осталась? — допрашиваю. Ей меня можно, значит и мне её тоже.
— Я не захотела, — Юля мнётся. — Папе предложили партнёры взять проект за границей. Мне тогда было шестнадцать лет. Языка не знаю, школу менять не хочу. Лера, мачеха моя, тогда была беременна и вела себя странно. Мне казалось, что она хочет жить своей семьёй, без меня. А мне хотелось быть взрослой. И мы с ней вместе убедили папу оставить меня здесь.
— Тебя оставили, когда тебе было шестнадцать лет? — охреневаю. Дите же совсем! Она и сейчас дите.
— Не одну, — Юля снова обходит острые углы. Я выучил уже, что она постоянно так делает. — С гувернанткой. Пока не закончу школу. Потом папа снова звал к себе, но я снова не захотела. Тогда папа подарил квартиру и сказал, что доверяет мне.
По факту забил. Понял. Но это Юле пока не скажу.
— Он присылает мне деньги, помогает, если прошу, — Юлька снова всех оправдывает. — Но мы никогда не были слишком близки. Сначала он лечил маму, а меня воспитывала няня. Потом, наверное, ему было больно на меня смотреть, потому что я очень похожа на маму. И снова была няня. А потом появилась Лера.
— Сколько тебе было лет, когда мама умерла? — допытываюсь.
— Семь, — Юлька грустнеет.
Странное чувство. Хочется прижать к себе и погладить. Как Юля меня гладит, когда говорю про детство.