Страница 47 из 130
В апокрифах и раннехристианских текстах Бог представал двуликим: Климент Римский писал, что Он управляет миром двумя руками — правой и левой. Правая рука — Христос, левая — Сатана. Позднее левая рука была отсечена: христианство ампутировало собственную Тень, сослав ее в преисподнюю, и оставило небо под властью света. Так родился однорукий Бог — ослепительно добрый, но потерявший равновесие. Мы влюблены в этот светлый аспект творческой силы и потому перестали замечать тьму — в себе, в мире, в Боге. Но тьма не исчезла: она лишь сменила имя. Любая функция психики, действующая неосознанно, — дьявольская.
В древнееврейском языке слово «сатан» означает «противник», «восставший». И это определение куда ближе к сути: дьявол не столько враг Бога, сколько его антипод, тот, кто ставит под сомнение, удерживает равновесие. Недаром Люцифер — «несущий свет»: он не мрак, а отраженный отблеск сознания, который пал, чтобы человек мог познать тень. Карл Юнг в «Ответе Иову» писал, что даже сам Бог несвободен от бессознательной стороны. В истории Иова Сатана искушает Господа причинить страдание праведнику — и тем самым Он обнаруживает в себе разделенность. Эта драма не о человеке, а о Боге, который впервые сталкивается с собственной Тенью.
В образе Мефистофеля Гете этот архетип обретает голос. «Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Юнг называл Мефистофеля дьявольским аспектом каждой психической функции, вырвавшейся из иерархии души. То, что не осознано, становится демоном, но, как только мы видим его, называем по имени, он теряет власть.
В отличие от хтонического, инстинктивного Пана — воплощения животной силы и витального начала, — Люцифер символизирует духовную, интеллектуальную мощь и свободу воли, доведенную до предела. Он архетип Прометея в иудейско-христианской традиции, восставший не из плоти, а из мысли. Его бунт — это не вспышка страсти, а акт сознания. Само имя «Люцифер» изначально не несло в себе ничего демонического. В Вульгате так называли утреннюю звезду — Венеру, сияющую перед рассветом. В Библии читаем: «Как упал ты с неба, денница, сын зари! Разбился о землю, попиравший народы!»
[29]
[Книга пророка Исайи 14:12.]
Это поэтическое пророчество о падении вавилонского царя, но христианская теология превратила его в миф о низвержении величайшего ангела, дерзнувшего стать равным Богу.
Козел отпущения гностиков
Образ козла в христианской символике двойственный, как и сам Дьявол. Козел может быть образом силы, плодородия, солнечной энергии — как Пан или Цернунн в языческой традиции, недаром именно его изображение стало центральным для XV аркана в «Таро Тота» Алистера Кроули. Но именно он стал козлом отпущения, символом того, на кого перекладывается все зло мира.
Фраза происходит из ветхозаветного ритуала Йом-Кипура, описанного в Книге Левит (16:8–10). Два козла представали перед Господом: один — для жертвоприношения, другой — «для Азазеля». На голову второго первосвященник возлагал руки, исповедуя над ним грехи всего народа, а затем изгонял его в пустыню — «к Азазелю», древнему пустынному демону. Так козел становился сосудом коллективной вины, унося ее прочь. Этот ритуал воплотил в себе глубинную психологическую механику проекции: изгнание тьмы вовне, чтобы сохранить иллюзию внутренней чистоты. С тех пор человечество продолжает искать своего козла отпущения — в других народах, ересях, идеях, людях.
Гностики, напротив, отвергли простую дихотомию добра и зла. Для них дьявол не был врагом Бога — он был отражением Бога этого мира, но не истинного Бога Света. Материальный космос, по их представлениям, создан не благим Творцом, а демиургом Ялдабаофом. Ялдабаоф считается ложным богом, запершим души людей в физических телах, заключив их в материальной Вселенной, обреченной на страдания. Для гностиков Творец этого мира был слепым и самовлюбленным существом, уверенным в собственном всемогуществе. Этот демиург и есть ветхозаветный Яхве, бог порядка, закона и наказания, не ведающий подлинного света.
Сатана в гностических текстах — не воплощение зла, а разоблачитель лжи. Он Тень создателя-демиурга, свидетель несовершенства мира. В некоторых школах (например, у офитов) змей из Эдема считался не искусителем, а освободителем, давшим людям знание (gnosis), которое Бог пытался скрыть. Таким образом, Люцифер — не враг света, а его носитель, воплощение сознания, восставшего против тирании слепого порядка. Гностики видели в дьяволе не врага, а бунт духа против иллюзии. Это был не демон, а символ внутреннего пробуждения — опасного, болезненного, но неизбежного. В их мифе человек становится посредником между падшим миром и скрытым Богом Света. В нем борются два начала: голос демиурга, зовущий к повиновению, и голос Люцифера, шепчущий о свободе.
Люцифер. Картина. Франц фон Штук, 1890–1891 гг.
National Art Gallery, Bulgaria
Так «козел отпущения» превращается из жертвы в зеркало: то, что мы изгоняем, принадлежит нам. И пока мы гоним своего внутреннего Азазеля в пустыню, он будет возвращаться — в виде страхов, войн и бесконечного стремления обвинить кого-то еще. Дьявол в этом смысле — не внешний противник, а наш изгнанный брат. Он несет в пустыню наши грехи, чтобы однажды мы осмелились пойти за ним.
XVI. Башня. Должна быть разрушена
…Но человек,
Но гордый человек, что облечен
Минутным, кратковременным величьем
И так в себе уверен, что не помнит,
Что хрупок, как стекло, — он перед небом
Кривляется, как злая обезьяна,
И так, что плачут ангелы над ним…
Уильям Шекспир
В ту июльскую ночь воздух над Парижем был густ, как кровь. На площадях еще пахло потом, страхом и перегоревшими факелами. Толпа не кричала — она шипела, как сама революция, обретшая плоть. На помосте стоял человек в темно-зеленом сюртуке, с лицом, застывшим в холодном экстазе праведника. Максимилиан Робеспьер — тот, кто хотел очистить Францию от зла. Он верил, что несет свет. Что его слова, льющиеся с трибуны Конвента, очищают народ, выжигают из него ложь и коррупцию. Он считал себя жрецом нового бога — Разума. «Я — лишь инструмент добродетели», — говорил он, когда посылал на эшафот друзей.
Но чем ярче светил его разум, тем сильнее сгущалась тень. Молния, ударившая в его собственную башню, пришла изнутри — от ужаса, который он сам породил. Каждый день он составлял новые списки — имена тех, кто мешал очищению. Сначала это были короли. Потом революционеры. Потом просто те, кто смотрел не так. Башня справедливости превратилась в башню страха.