Страница 38 из 70
К Липранди-младшему, занятому разработкой будущей операции, старался не лезть. Лишь провел несколько совещаний. Упирал на четкое, по часам, следование графику наступления (вечная головная боль нашей армии), на организацию связи между наступающими частями и резервами (предложил использовать моряков с их флажковыми сигналами), на важность сразу закрепляться на занятых рубежах, на создании специальных групп снайперов для уничтожения командного состава врага и артиллерийских расчетов. И на атаку штурмовыми группами с применением особой тактики.
Вот с последним я знатно оконфузился и, похоже, Милютин меня плохо подготовил в этом вопросе.
Крымскую войну считали Великой Ружейной Драмой, доказавшей архаичность наступления в колоннах или плотных шеренгах и трагическое отставание в огнестреле. Она также вскрыла главный недостаток русской армии — отсутствие подготовки ловкого, сметливого и находчивого солдата, способного действовать, не чувствуя локтя товарища, и вести цельную стрельбу.
Все так. Альма и Инкерман — свидетели.
Но война пусть и страшный, но все же учитель. И мне тут же растолковали, что в ночных вылазках давно применяется и рассыпной строй, и цепи, и даже штурмовые группы. И — барабанная дробь! — пехота научилась залегать перед последним броском.
Короче, выяснилось, что передовые части уже (!) обладают вполне себе действенной тактикой и быстро переучивать их не нужно. Сами с усами. Разве что не могут, подобно французским зуавам, быстро бежать в атаку.
После этого открытия впору схватиться за голову и задаться вопросом — а куда все делось? Почему в следующей войне с турками, в 1877−78 годах, опыт Крымской армии был похерен? Мне оставалось только сожалеть, что я сейчас не в теле Александра II и лишен возможности докопаться, кто же виноват. Неужели так стыдились поражения, что поспешили все забыть?
Я поблагодарил генералов и оставил их в покое.
Мое тактичное отношение к работе штаба быстро принесло свои плоды.
Ждали, что последуют жёсткий контроль и вмешательство в тактические решения. А это в итоге приведет к тому, что офицеры, привыкшие к самостоятельности в управлении, начнут бояться принимать решения, опасаясь ошибки перед лицом монаршей воли.
Я же, к облегчению строевых генералов, настаивал, чтобы они и их подчиненные не боялись действовать по своему усмотрению.
Еще дрожали, что начну придираться по мелочам — к строевой подготовке, форме, соблюдению уставов.
Снова мимо. К всеобщему удивлению, николаевский культ дисциплины и порядка остался в Петербурге.
В общем, штаб работал четко и слаженно, без дерготни с моей стороны, и нравы Главной квартиры никак нельзя было назвать смесью строжайшей дисциплины, формализма и местнических интриг.
Нет, интриги, конечно, были, без этого никак. Пришлось на корню пресекать попытки саботажа распоряжений Лабынцева со стороны «заслуженных» генералов.
Да и немного их было, честно говоря — пример с «ветренной блондинкой» отрезвил самые буйные головы.
«Ветренная блондинка» — последняя острота Меншикова, адресованная бочкообразному полковнику. Так он прозвал того самого коменданта, которого я распорядился разжаловать в солдаты. Заслужил он сие обидное прозвище, когда, неверно истолковав телеграфический знак SO (принял зюйд‑ост за число 50), в панике прибежал к светлейшему с вестью о приближении пятидесяти неприятельских пароходов. Его бы тогда уже следовало гнать пинком под зад.
Лабынцев четко выполнил мой приказ. Вернее попытался. Полковника попытались прикрыть дружки из придворных генералов. Намекнули где надо, приказ затерялся.
А я наткнулся на коменданта, когда в очередной раз посещал севастопольские госпитали, где, кстати, встретил знаменитых матроса Кошку и Дарью Севастопольскую. Первый лечился после неопасного штыкового ранения в живот, а вторая за ним ухаживала.
Наградил обоих.
Возвращаюсь на линкор в прекрасном настроении и кого вижу на пристани? Жиробаса в полковничьих погонах, еле переставляющего ноги.
Он, как меня увидел, хлопнулся в обморок, упал с пирса. И — не откачали.
Немного расстроенный, спрашиваю:
— Кто таков? — я же не знал его в лицо.
— Комендант.
— Новый?
— Никак нет, «ветреная блондинка».
Ну тут и понеслись клочки по закоулочкам. Всем досталось. Особенно сиятельную публику потрясло лишение мною провинившихся свитских званий. Почему-то это произвело особенное впечатление.
С тех пор с интригами против Лабынцева резко завязали. И даже пошли разговоры, что вскоре и в Петербурге кое-кому придется несладко.
В общем, все шло просто прекрасно. Но как заноза в душе торчала мысль о шпионах. Очень хотелось поторопить Липранди-старшего, но держал себя в руках.
И дождался. Иван Петрович не подвел.
Через восемь дней после нашего прибытия в Севастополь он запросил аудиенции. В традициях своего жанра — поздно вечером.
За ним тут же был отправлен ялик.
И как только я, весь горя от нетерпения, выскочил на палубу и встретил его у трапа, увидел лицо в свете фонаря, сразу понял: есть поклевка!
Глава 12
Я знаком призвал генерал-майора следовать за мной к противоположному от трапа борту. Поговорим без лишних ушей. В адмиральском салоне так не получится, даже если выйти на открытый навесной балкон.
С верхней палубы громады «Двенадцати апостолов» открывался по-своему красивый и в тоже время страшный вид — огненные следы бороздили мрачное небо. С позиций союзников в сторону Севастополя продолжали лететь бомбы, сея смерть и разрушения.
До меня долетел еле слышный грохот разрывов — один, второй… Кого-то убило, покалечило? В Собрании срочно потребуется свободная койка?
Зачем? Кому это нужно убивать русских на их земле? Что позабыли здесь англичане и тем более французы?
Наполеон III, этот жалкий паяц, бывший заключенный, сбежавший из тюрьмы, эротоман, авантюрист, сумевший вырвать у судьбы невероятный куш в виде прекрасной Франции, нуждается лишь в одном — укрепить свою власть так, чтобы все позабыли о том, кем он был раньше. Сумел подцепить на крючок целую нацию: восстановим былую славу страны! Победа над Россией подарит ему такую возможность.