Страница 32 из 70
— Как же я могу прочесть ваши мысли, государь? — притворно удивился генерал. — Но полагаю, у союзников сейчас прибавится проблем. И в свете наших планов нахожу крайне разумным возвращение Евпаторийского отряда в Севастополь.
— Я хочу отправиться на Южную сторону, и своими глазами посмотреть, что происходит.
— Ваше величество! — хором заголосила вся свита. — Это очень опасно. А что если еще одна бомбардировка? Как в октябре, когда погиб Корнилов?
— Это не обсуждается! Я еду!
Глава 10
Помню, меня поразила одна деталь в самом начале «Севастопольских рассказов» Льва Толстого. Полусгнивший труп лошади неподалеку от пристани на Северной стороне.
Я, когда это прочел, задал себе законный вопрос: почему никому не было дела до санитарного состояния ближайшего тыла? Здесь, на Северной стороне, боевых действий пока нет, идет разгрузка-погрузка — та ежедневная пахота, без которой другой берег пропадет. Неужели сложно навести порядок? Где хваленые «немцы» Николая с их орднунгом?
И вот извольте! Тот самый лошадиный труп. Или другой, но не суть. Мы на него наткнулись, когда отправились к причалу адмиральской яхты, и моя лошадь занервничала, заплясала в черной жижи.
— Три ковша грязи сапогами черпнешь, пока до пристани доберешься, — послышался недовольный голос от большой палатки с гордой надписью «Одесская гостиница».
Жаловался какой-то молодой офицер.
А вдруг это подпоручик Толстой? Он же должен быть где-то здесь. Вот-вот проиграет деньги от продажи дома в Ясной Поляне. Или уже проиграл?
— Коменданта Северной стороны под арест. Разжаловать и перевести в штрафные роты. Назначить сюда распорядительного офицера, чтобы немедля покончил с бардаком, — приказал я дежурному офицеру Главной квартиры, вызвавшемуся нас проводить.
Он округлил глаза, не посмев возразить.
У пристани меня поджидал старый знакомый Николая, 18-весельный катер. На нем он проводил смотр кораблей черноморского флота осенью 1852 года.
Не самый удачный вышел тогда смотр.
Новеньким 120-пушечным линейным кораблем «Парижем» командовал Истомин, тот самый контр-адмирал, на котором сейчас держалась оборона Малахова кургана. Так отсалютовали, что случайно разнесли парадный трап. На борт еле поднялся. Вышел скандал.
«Истомина надо убирать из Севастополя. Его вот-вот убьет случайным ядром», — сделал себе зарубку в памяти.
На катер вся свита поместиться не могла — только восемь человек. Быстро отобрал тех, кто отправится со мной. Ехать-то хотели все.
Все, кроме генерал-майора Ивана Липранди.
— Государь, с вашего разрешения останусь. Хочу покрутиться в штабе, с полковником Волковым поговорить.
— Оставайся! — милостиво разрешил я и закатал губу сыновьям. — Вы тоже.
Возражать не посмели, но расстроились.
Матросы помогли пассажирам устроиться на кормовых банках, накрытых ковром.
— Отваливай!
Белые лопасти без единого всплеска вошли в зеленовато-синюю воду, синхронно и плавно толкнули катер вперед, вырвались и, развернувшись параллельно морской ряби и образовав щегольскую линию, метнулись назад.
— Иии раз! — задавал единой ритм команде гребцов старший матрос, вытянувшийся в струнку на носу катера в полный рост, не замечая легкой качки. Словно ноги приклеил к банке — Навались!
Шлюпка уверенно устремилась к противоположному берегу, обгоняя маленькие ялики, служившие чем-то вроде водного такси между Северной и Южной сторонами. За кормой, украшенной двуглавым орлом, оставалась небольшая пенная дорожка.
Визитной карточки бухты — памятника с колонной — не было. Его заменяли боны, отмечавшие место затопления кораблей. Один из них приподняло над морем, а от других виднелись только верхушки мачт.
За этой линией верстах в семи, недосягаемые для наших батарей, покачивались шесть вражеских винтовых фрегатов. Такие лишние в суровом звучании черноморской зимней симфонии. Чего им дома не сиделось?
В лицо бил студеный морской ветер, но чем ближе мы были к берегу, тем чаще он приносил не свежесть, а пороховую гарь.
А еще каменную пыль. Она накрывала город, и вскоре мельчайшие крупинки начали оседать на зубах. И это при том, что красивые дома из белого инкерманского камня выглядели целыми, по-прежнему нарядными — время превращения Южной и Корабельной сторон в руины еще не пришло.
И надеюсь, не придет!
С каждым взмахом весел чувствовал, как внутри растет напряжение, нервное возбуждение. Не из-за страха смерти, нет. Если и было опасение, то другого рода — как бы непроизвольно не поклониться пуле или ядру. Тут нужен опыт, привычка, да где их взять?
Тремор мой в куда большей степени вызвался скорой встречей с одной из самый героических страниц русской армии и флота, как бы патетично это ни звучало. Я человек невоенный, многих нюансов не понимал, но это не означало, что можно остаться равнодушным, когда увижу тех, кто писал эту историю кровавыми буквами. Не только адмиралов и генералов, прославленных героев обороны, но простых пахарей Севастопольской обороны. Тех, кто на своих плечах вывез одиннадцать месяцев осады.
О ком не осталось ни строчки в исторических опусах.
Как передать им благодарность от потомков? Где найти правильные слова? Не сделаю ли хуже, показавшись на Южной стороне?
— Суши весла!
Катер подвалил к Графской пристани, не без труда разыскав свободное место в сумятице пришвартованных яликов и баркасов.
Весь подъем к Екатерининской был заполнен суетливой толпой, занятой повседневными делами. Будто бы и не было осады. Солдаты и матросы, покупающие свежие булки у баб-торговок, сбитенщики с чайниками, снующие под ногами дети, мужики с телегами, возбужденные купцы, приглядывающие за своими кулями и бочками. На изредка доносящийся издали разрыв одиночной бомбы внимания никто не обращал.
— С новой батареи ироды палят, — бросил кто-то мимоходом, и его слова повисли в воздухе, никому неинтересные.
— На Северную! Кому на Северную⁈ — этот крик зазывалы-перевозчика вызвал больше внимания, чем сообщение о «новой батарее».
Я разное ожидал увидеть, но только не это хладнокровие на грани равнодушия к происходящему вокруг. Даже прибытие адмиральского катера прошло незамеченным — осажденный город привык к визитам начальства с другой стороны бухты, втянулся в войну, как перчатки поменял.