Страница 14 из 70
— Отец, но как же так? Дворянство — наша опора.
— Ты уверен? — сощурился я, выдав саркастический смешок. — Тогда вот тебе поручение. Когда вернешься в Петербург, издашь от моего имени указ о создании Государственного подвижного ополчения. Поручи это сделать дворянским собраниям. И посмотришь, что из этого выйдет.
Хороший урок ждет Александра. Показательный.
Дворянское ополчение, вдохновленное примером войны 1812 года, начнется с жарких патриотических речей, а выльется… А выльется в его жалкую копию. Нет, желающих сложить голову за родину хватит. Но еще больше найдется помещиков, вовсе не стремящихся покидать свои имения. Возникает нехватка добровольцев, недобор ратников придется восполнять приказом и прямым давлением начальства, всплывут финансовые злоупотребления, уклонение от службы за взятки. Одним словом, это ополчение станет отличной лакмусовой бумажкой для проверки на вшивость «опоры» самодержавия.
И ради этой сволочи стоило выдумывать реформу 1861 года в том виде, как ее примут⁈ Кого пожалели? Трутней?
Нет уж, если суждено мне благополучно пройти через войну, я-то церемониться не буду. Никакого пятилетнего вынашивания идеи реформы. Как говорится, бить буду аккуратно, но сильно. И без рассусоливаний.
Александр задумался.
За окнами громко стучали колеса, белел снег за застывших полях, и в вечерней темноте изредка мелькала яркая точка костра — то, наверное, грелись возчики на зимнике, застигнутые в пути метелью.
— Надобно Елену Павловну позвать. Неудобно, — наступил я на горло своему желанию продолжить разговор. Мне требовалась пауза.
Цесаревич пожал плечами: хозяин-барин, делай, как сочтешь нужным.
Я позвал Бабкина. Поинтересовался, откуда он взялся.
— Не мог же вас отпустить, не проводив, — плаксиво вымолвил он. — Хоть до Москвы. И Осипу, дурню молодому, не повредит последний наказ мой, как вам прислуживать в пути.
Отчего-то я чувствовал в его обществе странное смущение.
— Попроси к нам великую княгиню.
Елена Павловна долго ждать себя не заставила.
Изящная, с утонченными манерами, сохранившая стройную фигуру и тонкие черты, она всегда была украшением любого общества. Не только из-за врожденного аристократизма, но и благодаря живому, выразительному взгляду голубых глаз, придававшему лицу доброжелательное выражение. А еще она была в доску своя, как сказали бы о ней в будущем. Вполне усвоив придворные нравы и русские традиции, она давно не просто им следовала — она их создавала.
Елена Павловна проницательно разобралась, что у нас шел непростой разговор. Тонко поинтересовалась, о чем мы говорили.
Я вкратце объяснил.
Наша собеседница, нисколько не смущенная моей критикой дворянства, тут же поведала интересную историю:
— В Москве живет удивительная старушка Янькова, которая застала еще казнь Пугачева. Я, когда бывают в первопрестольной, иной раз ее навещаю. В последний мой визит рассмешила меня брюзжанием, кое-теперь почитаю скорее сигналом, чем вздором много пожившей дворянки.
— И что ж она вам такого поведала? — спросил Александр.
— Ругалась, что нынче все стали ездить в каретах без гербов. Стесняются. «Куда же их прикажете девать, — сетовала она, — в сундуках, что ли, держать, или на чердаке с хламом? На то и герб, чтоб смотреть на него, а не чтобы прятать — не краденый, от дедушек достался».
А ведь божий одуванчик права! Вырождается аристократия, мельчает. Своих корней не ценит.
— Тонкое наблюдение. Если герб родовой стал лишним, то и честной службы от таких не жди, — согласился я. — Скажу больше. Вы помните маркиза де Кюстина?
— Как же не помнить? Принимала этого негодяя в своем дворце, а он гадостей про Россию понаписал.
— Выходит, читали этот пасквиль вопреки запрету? — рассмеялся я.
— Каюсь, читала.
— Вот и другие, уверен, читали. Запретный плод сладок. И знаете, что скажу? Никто не понял, какая бомба заложена между строк. Что русских читателей из высшего сословия взяли на слабо.
— Это как же? — удивилась Елена Павловна. — Он же обвинил наше дворянство в обезьянничанье перед западом. И в том, что оно выступает рабом вашего величества.
— А на то и расчет. Хитрый де Кюстин — хотя, может, кто и подсказал ему — будто предложил пари нашему дворянству. Мол, докажите, что не рабы. Хотите, предскажу, чем все обернется?
— С интересом послушаем, — тут же откликнулись цесаревич с великой княгиней.
— Начнет наше дворянство в скором времени доказывать всему миру, что оно еще о-го-го! Подайте нам парламент, скажут одни. Нет, ответят другие, у нас свой, особый русский путь. А все для чего? Лишь бы снять обвинение в слепом подчинении самодержцу.
— Так не только спор с французом подтолкнет, — не согласилась Елена Павловна. — Иные подсказчики найдутся.
— Снова вы, ваше высочество, признаетесь в преступлении, — рассмеялся я. — Никак на запрещенный к чтению «Колокол» господина Герцена намекаете?
— Так вы тоже его читаете! — парировала Елена Павловна.
Я поморщился, все своим видом показав, что слышать это имя мне неприятно.
— Властитель дум, который сперва продал своих крестьян, а уж потом, сбежав за границу, принялся кричать, чтобы их освободили. Барышник, торгующий краденной лошадью, — желторотик в сравнении с ним. Да и можно ли слушать человека, проживающего в стране, на нас напавшей? Хорошо хоть не призывает, как некоторые наши эмигранты, к поражению родины. Думаю, у нас своих умов в отчестве хватит, чтобы придумать, как его поднять после тяжелой войны. Вот давайте об этом и потолкуем.
Мы принялись с жаром обсуждать, какими путями может пойти освобождение крестьян. Удивительно, эта идея нисколько не смущала моих собеседников. Они ее горячо поддерживали.
Лишь одно было препятствием — страх.
Да, страшно и наследнику, и умнице Елене Павловне представить новый образ России, пугали риски социальных потрясений, сопротивление дворянства. Особенно при варианте с наделением крестьян землей.
Примеры были, в Европе такое практиковали последние сто лет. Но с выкупом наделов. Причем размеры участков и сами условия выкупа зависели от множества факторов.