Страница 77 из 134
Луна четвертая
Я ангел. Я убиваю первенцев на глазах у матерей. Я обращаю города в соль. Когда мне этого хочется, я забираю души у маленьких девочек, и отныне до пришествия Царства единственное, на что ты можешь рассчитывать в своей жизни, так на то, что ты никогда не поймешь почему.
Комендантский час
В дни комендантского часа двигаются только духи, ветры да глаза охранников на блокпостах. Ты ночевал на дереве, любуясь месяцем и облаками, скрывающими его. Размышляя о том же, о чем до тебя размышляли все бодхисатвы и каждый из тридцати призраков Артура К. Можно ли положить этому конец?
Первый комендантский час на твоей памяти ввели после резни 1983 года. После этого комендантский час стал таким же привычным делом, как праздники Пойя. Он следовал за каждой вспышкой насилия, как за ливнем следует потоп. На юге, на севере и здесь, на диком-диком западе, правительство убирало людей с тротуаров, машины с улиц и свободу с повестки дня. Джонни как-то заметил, что комендантский час нужен, дабы правительство поддерживало порядок, ловило плохих парней и «обделывало дела, невозможные среди бела дня».
Твое дерево облепили бормочущие самоубийцы. Их узнать легче всех, не считая разве что прет: глаза у них изжелта-зеленые, шеи часто свернуты, они вечно болтают, пусть даже с самими собой. Ветер несет тебя от блокпоста к блокпосту, мимо пустынных дорог и безлюдных автобусных остановок. Коты патрулируют переулки, вороны сторожат крыши, существа без дыхания движутся медленней прочих.
По главной дороге грохочет грузовик, голубой «Ашок Лейланд», первая машина за все утро на обычно самом загруженном отрезке Голл-роуд. У блокпоста Бамба грузовик не замедляет ход, охранники не поднимают ни бровь, ни руку. Чуть погодя останавливают зеленую «тойоту», водителя вытаскивают из машины и обыскивают. Водитель указывает на наклейку на лобовом стекле — автомобиль медицинский, — и его отпускают.
Второй грузовик, красный, с деревянными бортами, ускоряется на блокпостах, охрана машет ему: проезжай. Грузовик сворачивает на Буллерс-роуд, ты запрыгиваешь на крышу. Дорога ухабистая, вонь стоит изумительная. Отсутствие носа не избавило тебя от запахов разлагающихся мерзлых тел.
На крыше грузовика ты не один. Рядом с тобой подпрыгивают на кочках другие существа без дыхания. Их продувает ветер, полосует по лицам. Забытые улыбки, изумленные глаза трепещут в воздухе, грузовик сворачивает на кладбище.
Там стоят еще два грузовика с откинутыми бортами, мужчины разгружают привезенное. Груз — трупы, не завернутые ни во что, податливые, одни еще не оттаяли, другие уже гниют. В воздухе тучи мух, предвкушающих пир. Рот и нос мужчин, разгружающих трупы, закрывают плотные маски — в основном из старых саронгов, — как у разбойников с большой дороги или наемных убийц; скорее всего, большинство из них таковые и есть.
Ты жалеешь, что у тебя нет камеры, негде проявить негативы, некому их показать. Еще ты жалеешь, что так мало пожил и изведал. Еще ты жалеешь, что не знаешь своих убийц. В униформе нет никого, хотя некоторые мужчины двигаются как солдаты, ровно и быстро, почти без разговоров и остановок.
У ворот кладбища — два копа и еще два каких-то громилы, не военные, не полицейские, проверяют удостоверения личности и записывают данные. Единственный пример порядка и организованности в этом хаосе тележек и каталок. На одних перчатки, на других полиэтиленовые мешки. На одних ботинки, на других тапочки. Никто не разговаривает, лишь изредка слышатся стоны, тела сваливают на каталки и везут к башням крематория. Стонут те, кто ворочает трупы, и призраки, наблюдающие за ними.
Люди в черном выкрикивают приказы, следят за тем, чтобы трупы складывали ровно. Если одна из тележек перевернется, за нею сразу же соберется извилистая ланкийская очередь.
Только что прибывший грузовик разгружается на парковке, половину груза второго уже переложили на каталки, в кузове третьего — пустые тележки, вернувшиеся из крематория. К третьему грузовику подходят трое мужчин, лица их наполовину закрыты, но по медленной их походке — скорее бычьей, чем человечьей, — ты узнаешь их. Балал и Котту покачиваются, словно буйволы, Водила топочет протезом.
На краю хаоса торчат светофорами Кассим с Ранчагодой, пытаются регулировать хаос, но лишь его умножают. Почти что на каждом трупе сидит его дух, точно суккуб, смотрит с детской тоскою, гадая, как же вернуть дыхание своей оболочке.
Ты глядишь на большую трубу, изрыгающую черный дым в небеса, где звезды отворачиваются и боги отказываются слышать. Ты вспоминаешь, как часто видел этот дым в воздухе над Коломбо. Тебя нет среди этих груд плоти, ты чувствуешь это нутром, которого у тебя больше нет. Тележки, каталки толкают к башне, везут к гигантской дыре в стене, опустошают в печь. Пекло приемлет тела, шипит, рыгает, духи стонут — лишь бы их услышали те, кто перестал слушать.
Снаружи визжат шины, доносятся крики. Вылетев из крематория, ты видишь майора Раджу Удугамполу, он размахивает руками. Воздух влажен от шепота, его разрезает вопль майора:
— Что вы творите, ослы?
Если закрыть глаза, его писклявые напевные интонации даже смешат: такое чувство, будто он озвучивает Багза Банни на сингальском. Но когда ты видишь его сутулую тушу орангутанга, тебе кажется, что этот голос стучит по твоей груди обоими кулаками, пока у тебя не треснут ребра.
— Мы опаздываем на два часа, ленивые ублюдки! Мои люди сами разгрузят. Везите остальной мусор. Сейчас же! Или я вас самих швырну в эту печь!
Поднимается суматоха, люди в черном — не военные, не полицейские — рычат на копов в штатском. Ранчагода с Кассимом орут на Балала и Котту, те толкают Водилу, а тот проклинает правительство, но выполняет его приказы. Копы лезут в кабину к водителю, мусорщики поливают из шланга кузов грузовика. Они смывают красные, коричневые, синие, желтые узоры — калейдоскоп из внутренностей мертвецов.
— Куда мы едем, сэр? — спрашивает Водила и заводит мотор.
Ранчагода улыбается ему неровными зубами.
— Сам как думаешь?
Детектив Кассим молчит, и Ранчагода не выдерживает:
— Ты бледный, как питту[76]. Нельзя столько думать. Они террористы, бандиты.
— Неправда.
— Откуда ты знаешь?
— Они были молоды. Я не согласен с этим. И никогда не был. В прошлом году попросил меня перевести. Жду до сих пор.