Страница 107 из 134
Мы убиваем чудовищ
В тот день на кладбище непривычная тишина: ни похоронных процессий, ни змей, ни потока неупокоенных. У демонов явно сиеста, даже ветры утихли.
— Черт возьми. Где ты был? Сколько раз я должен повторять твое имя? — Сена сидит на корточках у подножия дерева мара, затачивает ветки когтями.
— Это стрелы?
— Нет. Но при случае этим можно кого-то пырнуть.
— Ты так делаешь?
— Ты мертв уже шесть лун, да? — уточняет он.
— Не считал.
— Ты вспомнил, что тебе было нужно?
— Мои фотографии на выставке. Вот и всё.
— Ты готов послужить?
— Кому?
— Готов сделать что-то полезное?
— Какая от этого польза?
Сена смеется, запрокинув голову, ты замечаешь, как под его потемневшей кожей перекатываются мускулы. Как шрамы его обратились в чернила, как приятно стало смотреть на узоры его плоти. Зубы его блестят, глаза сияют смесью багрянца и черного дерева. Смех эхом звенит в листве, отражается от безмолвных могил, и в это мгновение они уже не безмолвные.
— Можешь торчать вместе с самоубийцами в отеле «Лео». Или принести пользу.
Земля ропщет, точно забыла слова, глухой гул между си-бемолем и си, на такой частоте ты попытался бы посвистеть. Ропот перерастает в рокот, дым вьется над полем могил, ты видишь лица, ты видишь глаза. Трудно сказать, сколько здесь пар глаз. Может, двадцать, может, в двадцать раз больше. Те, что ты видишь, красные, черные, желтые и зеленые. Одни — в сверкающих шрамах, как Сена, у всех в руках копья разной длины. Похоже, твой любимый мертвый анархист все же собрал бойцов.
Пока ты болтался по Междумирью, Сена Патхирана набирал войско. В нем в основном мертвые дэвэпэшники, мертвые «Тигры» и мертвые невиновные, которых подозревали в том, что они относились к первым или же ко вторым. Ты узнаешь студентов из Моратувы и Джафны, чьи останки сперва сбросили в воду, а потом сожгли вместе с твоими. Они тебя, кажется, не узнают.
Здесь убитые журналисты, обесчещенные королевы красоты, революционеры, которых пытали, и умерщвленные домохозяйки. Здесь колониальные рабы, жертвы взрывов, нищие, которых прикончили пьяницы, и дети-солдаты, ты с ними встречался на крыше.
Как и следовало ожидать, они ссорятся, жалуются и ругаются, но стоит Сене отдать приказ, все послушно умолкают. Они летят на ветрах с точностью и быстротой, приличествующими солдатам. В Нугегоде отряд рассеивается по назначенным позициям. Ты тенью следуешь за Сеной, он плывет к пансиону в Котахене.
— Куда мы идем?
Пансион располагается в ветхом четырехэтажном здании. Вы поднимаетесь по лестнице, провонявшей мочой, юркаете в дверь из отсыревшей фанеры. К стене прислонен ножной протез, рядом на полу — железная тарелка с рисом и далом, воняющим скисшим луком. Белки едят рис, раскидывают по полу. Комната меньше, чем камеры пыток во дворце. В ней есть матрас, крохотный телевизор, повсюду разбросаны газеты, пахнет слезами и потом.
На матрасе сидит Водила в саронге, поджав под себя здоровую ногу, а культю положив на подушку. На руке у него повязка, на бритой башке ожоги. Он пьет газировку из пластиковой бутылки. Сиропообразная жидкость выдохлась, окрасила пластик кроваво-лиловым. По телевизору болливудский танец с актрисой в наряде индуистской богини, на шее ее черепа. Единственная аккуратная вещь в этой комнате — военная униформа, что лежит на гладильной доске. Под нею куртка цвета хаки с зашитым в подкладку тротилом.
— Эй, мои беличьи принцы! — кричит Водила. — Похоже, демоны вернулись.
Одна белка поднимает голову, прочие продолжают есть рис. Очевидно, они привыкли к выкрикам Водилы, как и к его несвежему угощению.
— Сколько вас в этот раз? В прошлый я насчитал троих.
Водила смотрит прямо туда, где парите вы с Сеной. Тот вползает на матрас, шипит Водиле в ухо:
— Мы здесь ради тебя. Мы даруем тебе покой.
Водила морщится, его сотрясает дрожь.
— Пожалуйста, уходите.
Сена возвращается к подоконнику и шепчет тебе:
— Лучше не говорить слишком много. А то напугаешь его. Тем более что я могу шептать только четыре раза в день и лишнего лучше не тратить.
В дверь стучат, тихий голос произносит:
— Тамби[92].
— Открыто, — кричит Водила, переводит взгляд с подоконника на белок, с них — на гладильную доску и на куртку с проводами.
— Я знаю, что вы здесь, — шепчет Водила и обводит глазами комнату. — И я хочу, чтобы вы ушли.
Входит темнокожий мужчина с волосатыми мускулистыми руками и густыми усами. Вспугивает белок, те убегают сквозь зарешеченное окно. Выдвигает стул, стоявший возле гладильной доски.
— Опять говоришь сам с собою, Тамби? — спрашивает Кугараджа.
У Кугараджи три фотографии. На одной — резня в деревне, на другой — тела на обочине дороги в Малабе, на третьей — член совета провинции, тоже убитый. Все снимки сделал ты.
— Ты делаешь великое дело, Тамби. Головорезы Сайрила Виджератне убивают тысячами. Ты настоящий герой.
— Они говорят так же.
— Ты опять слышишь голоса? Ты принимал таблетки, которые я дал?
— Я не вижу их, — говорит Водила, хватает костыль и встает с матраса. — Но я слышу их. Они сейчас здесь. Их минимум двое.
Ты вспархиваешь к потолку, Водила поднимает голову и вздрагивает от поднятого тобой ветерка.
— Как твоя рука?
— Иногда я забываю, что она болит. Газировка помогает. А таблетки нет.
— Быть может, Тамби, ты хочешь, чтобы я кому-то что-то передал? Твоим родным?
— Мои родные пепел.
— Ты чего-нибудь хочешь? Китайскую еду? Русскую женщину?
— Вы привели бы мне женщину?
— Это запрещено. Но ради тебя я готов. Что еще тебе нужно?
Водила пристегивает протез, смотрит на куртку.
— Я хочу, чтобы это прекратилось, — говорит он.
— Во сколько встреча? — спрашивает Кугараджа.
— Сегодня вечером.
— Пробежимся по пунктам плана?
Сена не отвечает на твои вопросы, но настаивает, чтобы ты следовал за ним по самым темным уголкам Дехивелы, мимо больницы и зоопарка на тенистую глухую улочку, где перед домами цветут сады и на дороге дети играют в крикет. Сена следует по пятам за лысеющим человеком, который одновременно и за судью, и за вратаря.
— Я долго искал этого говнюка и с трудом нашел. Теперь мы сделаем ему больно, вот увидишь.