Страница 79 из 110
Сначала я разочаровался. Большинство документов были копиями из пачки с переводами Нильса. Разве что пометок было больше, и были они уже не только на полях но и в тексте. Например, в том месте, где эвенкский мальчик рассказывал про уток, добровольно врезавшихся в ствол кедра, было обведено «Вся земля под деревом была усеяна размозженными селезнями» и слово «селезнями» подчеркнуто два раза. В месте про загнавшую лесника на дерево медведицу было выделено то, что медведица была беременна и с огромным животом.
Сначала я не придал этому значения, но позже натолкнулся на выписки профессора о животном мире.
«Начиная с конца мая, когда утки начинают нести яйца, уровень половых гормонов самок остается высоким до середины лета».
«Перед самыми родами уровень половых гормонов у млекопитающих подвергается значительным изменениям».
Первое относилось к пометке о селезнях. Второе, как я понял, к медведице, которая вот-вот должна была разродиться.
Дальше шли свидетельства о «крокодиле», которая завелась на болоте, а позже подросла и оказалась уже ящером. Кое-где встречались биологические выкладки о ящерах, но вдаваться в подробности больше не хотелось.
«Завтра в лодке почитаю», — решил я и быстро пробежался по оставшимся страницам.
Там я впервые наткнулся на имя собственное «Хусивлук».
«Найти на болотах Хусивлук, — писал на полях профессор, — и взять кровь на анализ!»
«Надо будет узнать у эвенков, как переводится “Хусивлук”!» — зевнул я и отключился до самого рассвета.
Все еще спали после вчерашней вылазки в город, когда мы с Мишель покинули базу и дружно зашагали к притоку Чамбы. Наши тренированные тела не протестовали против быстрого темпа, и спустя час мы уже плыли по извилистой реке. Из-за частых изгибов течение почти не чувствовалось, и мне приходилось конкретно налегать на весла. В походе главное правильно распределить нагрузку. После марш-броска с Сениной лодкой в рюкзаке ноги теперь отдыхали, зато руки работали. Жесткое военного образца сиденье крепилось на борта и здорово облегчало работу: и рычаг напора на весла был сильнее, и задница не выпячивала резиновое дно, создавая лишнее сопротивление.
Вскоре течение усилилось, и грести стало легче. К полудню воздух нагрелся. Густо заросшие берега не пропускали ветер, а проснувшееся солнце, видимо, радовалось самому длинному дню в году и безбожно палило!
— В такую жару в воде сидеть хорошо! — пропыхтел я.
— В такую жару в Одессе хорошо? — Мишель улыбнулась. — Ты же говорил, что служил в Севастополе! Или в Одессе тоже бывал? — первую «е» в названии города она произносила по-европейски, как «э».
— В Одессе тебя бы за «Одэссу» убили! — не нашелся, что ответить я. — «Подумать только! Не прошло и трех недель, как мы вместе, а она уже подкалывает меня в моем же стиле!»
Река стала расширяться. Я бросил весла и сверился с картой.
— Скоро вольемся в Чамбу, и можно будет топить жиры на солнышке аж до самой Подкаменной Тунгуски! Там на звероферму и вместе с работниками на подкидыше до Ванавары. Главное до шести успеть, а то будем со сторожем ночевать!
Мы поменялись местами. Теперь Мишель сидела на веслах и лишь слегка подправляла курс лодки, держа ее на стремнине. Я развалился на корме и смотрел в голубое небо.
— Нашел что-нибудь интересное в бумагах Светлова? — прервала мои мечтания партнерша.
— Интересное? Есть и интересное, причем такое, что заставляет взглянуть на вещи совсем с другой стороны! Бумаги-то в большинстве своем те же, что дал нам Нильс, а вот взгляд на них профессора оказался для меня полной неожиданностью!
— На то он, наверное, и профессор! — вставила Мишель.
— Я чувствую, — вдохновенно продолжал я, — что еще чуть-чуть, и я разгадаю его ребус! Правда, пока не знаю, как связать воедино все его намеки, но что-то уже вертится в голове. Слушай, мне нужен толчок! Как Ньютону — яблоком по башке! Или… — я прервал свои философствования, навеянные бездонным небом и резко сел: — Мне нужна муза! Будешь моей музой?!
— Музой-обузой! — улыбнулась Мишель. — Ты знаешь, я никогда не понимала, почему люди называют ученых чудаками. А теперь…
— Слушай, а наш профессор действительно был чудаковатым! — не дал я ей договорить. — Как можно было написать: «Если со мной что-то случится, передай мои бумаги кому следует»?! Для любого нормального человека «кому следует» означает милиция. Вот его бедный племянник по ментам и болтался, и везде его откровенно посылали. От этого он и начал письма по редакциям рассылать, на журналистское расследование надеяться. А Светлов, наверняка, вкладывал в эти слова совсем другой смысл. Кому следует передать бумаги профессора молекулярной биологии? Конечно же, коллегам! Не удивительно, что его открытие, о котором он намекал Сене, до сих пор не увидело свет!
— Я не совсем об этом, — покивала Мишель. — Вы, ученые, думаете по-другому. Вот, например, скажи: — Как назвать сороконожку, у которой оторвали одну лапку?
Я немного подумал и ответил:
— Хромоножка?
— Вот видишь?! Я нисколько не сомневалась! А большинство ответит тридцатидевятиножка!
— Неужели отгадал?! — не поверил я.
— Не то что отгадал, ты меня удивил! Так мне еще никто не отвечал! Правильный ответ — сороконожка-инвалид! — она немного помолчала. — Поверь, не зря твой военврач хочет забрать тебя к себе. Это не он тебе нужен, а ты ему! А шефиня твоя глупая курица, которая ничего дальше своего собственного носа не видит! — Мишель с силой хлопнула веслами по воде.
— Кто сейчас чудит, так это ты! — закрылся я от брызг. — Кстати, мы угадали, профессор действительно следил за ящером! Он ему даже имя дал, Хисивлуком назвал. И выписки про ящериц сделал. Сейчас я тебе самое интересное почитаю. Ты же просила интересненькое?
Я достал из внутреннего кармана бумаги, развернул и стал листать.
— Вот, на злобу дня. О сексуальной жизни… — я сделал паузу и глянул на нее из-под полей накомарника: — … ящериц!
Мишель пропустила мой пробный шар мимо ушей.
«Ладно, по селезенке не дала, уже прогресс!» — подбодрил я себя. — Слушай: «Партеногенез у ящериц», — начал я.
— Что у ящериц? Партайногеноссе? Это который Борман? — опять подколола Мишель.
— Что у ящера?! Борман?! — рассмеялся я. — Нет, у ящера Штирлиц! Или ящур у Штирлица?!
Теперь настала ее очередь смеяться.