Страница 88 из 135
Он снова посмотрел в потолок, улыбнулся и ответил:
— Готов ли я постараться? Интересный вопрос.
— Вы считаете себя достойным психотерапии?
Он усмехнулся и снова посмотрел в потолок.
— Да, я в этом уверен.
— Что вы чувствуете, когда это говорите?
Он улыбнулся и сказал:
— Я как будто пытаюсь продать себе курс психотерапии.
— Что вы чувствуете, когда говорите, что достойны психотерапии? Какие триггеры при этом всплывают?
— Часть меня откликается, что я должен немедленно согласиться, ведь я этого достоин.
— И что вы чувствуете, когда говорите, что достойны этого?
— Сомнения, хочу ли тратить на это много времени и денег.
Поскольку он до сих пор ошибочно думал, что его проблема в нежелании начинать длительную терапию, я объяснил:
— То есть вы сомневаетесь, что ради себя стоит стараться? Вы сомневаетесь, что достойны терапии? Одна часть вас хочет начать, другая колеблется.
— Точно. Вы правы.
— Значит, вы сомневаетесь, стоит ли стараться ради себя и своих целей.
Он отвел взгляд и ответил:
— Возможно, это то же самое, но я постоянно как бы «редактирую» свой внутренний монолог.
Мы часто редактируем свои мысли и внутреннюю речь, чтобы соответствовать представлениям окружающих о себе и тому, что окружающие хотят услышать. Увы, эта саморедактура мешает быть открытыми и слушать себя.
— Как думаете, достойны ли вы, чтобы вас услышали?
— Наверное. Странно. Я этого не чувствую. Полагаю, я хочу уверенно выражать свои взгляды и делать то, что хочу.
— Вы не уверены, достойны ли психотерапии. С одной стороны, вам хочется себя редактировать, с другой — себя слушать. А еще вы хотите делать, что хочется?
— Да.
Поскольку мы так и не выяснили, насколько он готов стараться, я спросил:
— А эта саморедактура — каковы ее масштабы?
Он вздохнул.
— Понимаете, моя свобода ограничена. Я не могу делать только то, что хочется. Наверное, главный вопрос в том, могу ли я быть честным с окружающими и при этом не чувствовать, что уничтожу все, что для меня важно. — В его глазах блеснули слезы.
— Ваши чувства по поводу честности и страха, что честность навредит окружающим, очень важны — на них нужно обратить внимание. Мы должны быть максимально честны, и если вы боитесь, что ваша честность навредит мне, то нам надо уделить этому особое внимание.
— Нет, дело не в этом. Я хочу быть честным и более уверенным в себе. Почему для меня так важно, что думают и чувствуют окружающие?
— Вам хотелось бы больше верить в себя?
Он вздохнул и отвернулся.
— Конечно.
— Сомнения в себе мешают вам?
— Да.
— Полагаю, вы пришли ко мне по своей воле, вас никто сюда не тащил?
— Нет.
— Итак, вы пришли сюда по своей воле. Но как только сказали, что хотите постараться быстрее докопаться до причины своих трудностей и добиться своих целей, начали сомневаться в своих желаниях.
— Да.
— Вы воюете с собой. Вы не уверены, что стоит себя слушать и прислушиваться к своим сомнениям.
— Я даже не уверен, в чем проблема. Мне трудно понять, стоит ли слушать свои импульсы.
В ответ на его смятение я помог ему разделить «я» и сомнения в себе.
— Вы так долго в себе сомневались, что уже не знаете, что значит «я». Вы не можете отделить «я» от желания сомневаться и от объекта сомнений.
— Об этом даже думать страшно.
— Что вы чувствуете?
Он улыбнулся и покачал головой.
— Не знаю.
— Не спешите. Это может вызвать сильные эмоции.
— Странно, в разговорах с осознанными и эмпатичными людьми я начал понимать, что у меня есть проблемы. В осознании, что у меня есть проблемы, нет ничего страшного, но кто я на самом деле? И чего хочу?
— Если вы не хотите начинать психотерапию, я не имею права вас об этом просить.
— Нет, хочу, но сомневаюсь в ее полезности.
— Вы воюете с собой. С одной стороны, вы хотите начать психотерапию ради себя, а с другой — сомневаетесь, стоит ли нам объединять усилия для вашего блага.
Он улыбнулся.
— Вы правы. Я все время думаю: «Боже, я в этом кресле надолго».
— Если вы сомневаетесь, стоит ли стараться ради себя и продолжать это делать, вы как раз можете затянуть лечение надолго, — заметил я. — Оно может занять и двадцать, и тридцать, и сорок лет, если вы будете все время сомневаться. — Он рассмеялся, а я продолжил: — Так что, если вы не хотите без нужды затягивать процесс, нам надо выяснить, что мешает быстро получить результат, и пресечь это.
Когда психотерапевт слушает нас, не требуя, чтобы мы изменились, любовь становится третьим участником психотерапевтических отношений. Психотерапевт разъясняет принцип действия защитных механизмов и их вред, но не может заставить отказаться от них. Пациент может долго сохранять приверженность к защитным механизмам — именно поэтому многие люди годами ходят на психотерапию и совсем не меняются.
Психотерапевт безусловно принимает наши защитные механизмы, потому что для эффективности терапии необходимо принять факты. Радикальное принятие сопротивления пациента заставляет последнего усомниться в целесообразности отвержения «я». Пациент отвергает терапевта, но тот не теряет любопытства и принимает отвержение, не требуя принятия. Именно тогда пациент может впервые испытать некое «шевеление внутри».
Мой пациент не хотел начинать длительную терапию и работать над своим внутренним ростом. Ему казалось, что он избегает ловушки длительной психотерапии. Но на самом деле он попал в ловушку сомнений и стремился освободиться от своих чувств, сомневаясь в них. Это недостижимая цель, ведь человек никогда не может освободиться от себя.
До конца жизни мы будем испытывать тревогу, грусть, гнев, стыд, любовь и радость — эти облака, омрачающие ясное небо внутренней жизни, никогда не перестают появляться. Свобода возникает не когда мы начинаем сомневаться во внутренней жизни, а когда мы принимаем ее во всей целостности.
Принимая беспрестанный поток эмоций, который и есть наша внутренняя жизнь, мы смещаем внимание с чувств на органы их восприятия. И выясняем, что «я» — не только возникающие чувства, но и пустота, в которой они возникают; тишина, наполняющаяся гамом, и небо, по которому плывут облака.