Страница 47 из 80
Поплакала Евгине сколько надо над могильным холмикам, возникшими на краю сельского кладбища, походила год в траурном одеянии, а потом пошла биться с неласковой судьбой за свою толику счастья, право на которое почувствовала за собой в тот летний теплый весенний день, сидя на камне возле застрявшего самосвала, водитель которого впервые за ее двадцативосьмилетнюю жизнь, сам того не сознавая, открыл глаза на это право. И теперь она решила воспользоваться им, не упустив свое. Но, увы, делала это неумело и расплачивалась горькими слезами. Дважды, с распахнутым сердцем, бросалась навстречу мелькнувшему счастью или тому, что, по своей доверчивости, принимала за счастье, и дважды ее грубо и больно отбрасывало, словно она прикасалась к проводам высокого напряжения.
Одним был Вардан Дарбинян — наладчик из леспромхоза. Тоже, вроде бы, с ума сходил по черным глазам Евгине. Стишки писал, просвещая их ей, дарил полевые да лесные цветы, только не приносил в дом ни копейки. Так и прожили они вместе около года. А потом выяснилось, что Вардан то ли в двух, то ли в трех местах имеет и жен, и детей, потому и не хотел расписываться с Евгине. Хоть и с опозданием, узнав об этом, в один прекрасный день девушка выгнала его из своего дома. Другим был Мишик — рабочий-сезонник из геофизической партии, искавшей в окрестных горах новые источники водных ресурсов для оросительных целей. Мишику было уже больше сорока, был он трижды женат, трижды разведен. В трех городах — в Баку, Грозном и Ташкенте — у него были дети, которым аккуратно, по исполнительному листу, выплачивал алименты. С Евгине он прожил восемь месяцев и ни разу не дал ей ни единой копейки из своей зарплаты, всякий раз ссылаясь на то, что половину денег вынужден отдавать детям, а остальные идут на колпит (коллективное питание) да на мелкие карманные расходы.
— Вот как найдем воду и поставим скважины, тогда завалят нас премиями, деньги некуда девать будет!
— А воду-то найдете? — тихо улыбалась Евгине, заставляя себя верить, что Мишик говорит правду.
И Мишик в общем говорил ей правду. Однако, когда дело дошло до премиальных, стал вдруг приходить домой, упившись до скотского состояния, и принимался попрекать Евгине за то, что она была замужем. Страдал он при этом настолько наигранно, что Евгине, внутренне холодея, думала: уж не нарочно ли он это делает, чтобы уйти от нее или, еще хуже, чтобы она сама выгнала его из дому. Но второй муж есть второй муж, выгнать его — тоже позора не оберешься, село такие вещи не прощает, а тем более чужое село, не родное. И Евгине молча терпела, днем на людях улыбаясь, а по ночам беззвучно плача в подушку. И терпела бы, наверное, до конца дней своих, если бы однажды, несмотря на свою тщедушность, Мишик спьяну не полез к ней с кулаками. Тут наконец Евгине сообразила, что дальше будет хуже, и, забыв про то, что это ее второй муж и что ее ждет беспощадный, хотя и безмолвный суд сельчан, разъярившись до беспамятства, схватила стоявший в углу железный крюк, которым извлекают из тонира испеченный хлеб, огрела второго мужа с такой неистовой силой поперек спины, что тот по-поросячьи завизжал, выскочив в ливневую октябрьскую ночь. И больше не появлялся.
С той поры Евгине надолго замкнулась в себе, стыдясь смотреть сельчанам в глаза. И с той же поры за нею на селе утвердилась дурная слава — «гулящая»…
В первые дни после изгнания Мишика кое-кто из сельчан, особенно женщины, не упускали случая сказать ей в глаза все, что о ней думают. Евгине сперва отмалчивалась, старалась ни с кем не встречаться — даже за водой к роднику ходила лишь после того, как стемнеет и на улицах станет безлюдно. Но потом поняла: чем больше она будет отмалчиваться, тем ей же будет хуже — затравят до смерти… И она стала давать отпор, да так, что злые языки сами оставались в долгу у нее, на слово отвечала десятью, при этом выбирая у жертвы места поболезненнее — у каждого есть такое, чего другим нельзя касаться.
Она сознательно касалась, а если это не помогало, хватала обидчиц за косы, дралась зло, осатанело, не зная ни жалости, ни пощады. Село было ее врагом, и она защищалась от него как умела, не выбирая средств. И под ее яростным натиском село уступило, утихомирилось… Ее оставили в покое, но скрытая вражда долго еще оставалась, напоминая о себе по-разному, но чаще всего в виде всяческих запретов, подобных тому, какое наложили на Елену родители Арсена, узнавшие о том, что она раза два была у «этой беспутной», которая, ясное дело, ничему хорошему не научит.
И одиноко, и тоскливо бывало Евгине в четырех стенах своего дома, идти было некуда. Даже в родное село Мохратаг ехать — означало бы и там затевать вражду. Сплетни о ее «бесстыдном поведении» уже туда дошли: мать с отцом прокляли за то, что она на весь мир ославила их седины, а брат пригрозил «изрубить на куски», если появится в отчем доме (он со своей семьей жил отдельно от родителей, но это нисколько не меняло дела).
А трижды проклятая, анафемская нежность все копилась и копилась в неугомонном сердце, нерастраченная и никому не нужная. «Господи, хотя бы ребеночек тогда остался, — в неистовстве шептала по ночам Евгине в мокрую от слез подушку. — Ведь все Ты отнял у меня с одного раза, Господи, ничего не оставил, никакой радости, ни даже светлого лучика! Скажи, Господи, куда же мне девать, кому отдать то, что во мне копится и уже переливается через край! Кому оно нужно, мое одиночество, Господи, помоги же!..»
Как и все ее сверстники, Евгине, конечно, никогда не верила в Бога, не обращалась к нему за помощью, всегда смеялась, когда при ней произносили слова: «Господи, помоги… спаси… отведи…» Но теперь ей было так одиноко и грустно, так ей хотелось о ком-нибудь заботиться, быть кому-то нужной, кому-то радоваться, кого-то радовать, что она стала и впрямь верить во всесилие Бога. Да и только ли его?.. Если бы ей сказали, что сам дьявол смог бы ей помочь, она с таким же неистовством молилась бы дьяволу. Однажды она призналась Елене, что всерьез подумывает о том, чтоб усыновить какого-нибудь ребенка из детского дома, только пока не решается… А вдруг этот ребенок, повзрослев, узнает, что она ему не родная мать и оттолкнет от себя, и тогда ей ничего не останется, как со скалы — да в пропасть…