Русская невестка

Судьба не особо баловала эту еще сравнительно молодую тридцатипятилетнюю женщину, которую природа слегка обделила внешней красотой. Все в ней было сделано топорно: и лицо, и руки, и голос — все было грубо, массивно, мощно, лишено женственности, кроме разве что выразительных глаз. Они у нее были удивительные, неправдоподобно большие, мерцающе-черные, как ночное августовское небо, и всегда широко распахнутые, словно в вечном восторженном удивлении от всего, что ее окружает. Замуж она вышла, когда уже потеряла всякую на то надежду, в двадцать восемь лет. Жила тогда со своими родителями в селе Мохратаг, откуда и была родом. Так случилось, что однажды, возвращаясь с далёкого виноградника, увидела на обочине дороги припаркованный самосвал и подумалось ей, может, он едет в сторону Мохратага, подошла, чтобы попросить водителя взять её с собой. Капот машины был откинут, засучив рукава выгоревшей на спине солдатской гимнастерки, водитель копался в моторе. Евгине подошла и запросто хлопнула его по спине:

— Эй, парень, куда едешь?

Водитель выпрямился на подножке самосвала, сверху с головы до ног

внимательно смерив её взглядом, рассмеялся.

— Не еду, не видишь? И я, и моя машина стоим.

Ремонтируемся.

Евгине растерялась. Парень был высокий, крепкого телосложения с улыбчивым лицом и добрыми глазами.

— Чего смеёшься? — между прочим, спросила Евгине. — Скажи, я тоже посмеюсь.

— Стало смешно, вот и рассмеялся. Ты откуда появилась?

Ты что, местная участковая или тебя моим контролером назначили, а я не в курсе?

Евгине молча посмотрела на него, потом произнесла примирительным тоном:

— Смейся сколько хочешь, но скажи, едешь в сторону Мохратаг или не едешь.

— Нет, — отозвался парень с добродушной улыбкой. — Я еду в Тонашен, а тебе надо в Мохратаг?

— Да.

— Как тебя зовувут?

Евгине назвала свое имя.

— А меня зовут Размик, — сказал парень. — Мимо проезжаю. Если чуть подождешь, закончу, поедем. Ходовик что-то плохо работает.

— А ты быстро закончишь? — спросила девушка, с удовольствием разглядывая засученные по локоть, крепкие, промасленные руки парня.

— А кто его знает. Ты пока сядь, вон, там, под грушевым деревом, вдруг, ненароком, спелая груша упадёт.

Евгине посмотрела наверх, на ветки грушевого дерева, с едва распустившимися почками и удивленно покачала головой:

— Ты же не сумасшедший, парень, — заметила она, — на дереве только почки распускаются, а ты о спелой груши говоришь?

Парень, заливисто засмеявшись, сказал:

— Вчера говорю моему деду, что бы ты сейчас хотел: красивую женщину или хорошую, спелую грушу? Озорник ты, говорит, у меня, разве есть зубы, чтоб есть грушу?

Евгине тоже рассмеялась:

— Этому твоему деду сколько лет? Мозги на месте?

— А как же. Говорит, что воевал против войска Наполеона! Недавно отметили его день рождения, девяносто восемь лет исполнилось. Хочет жениться. Но, боится, что она изменять будет, тогда он возьмёт топор и отрубит ей голову, сядет в тюрьму.

— Слушай, парень, глупости не говори, в таком возрасте хочет жениться?

— А что толку, что хочет? Его старший брат против.

— У него еще и старший брат есть? — широко раскрыв глаза от удивления, пролепетала Евгине.

— Есть. Старший брат живёт с родителями, а у моего деда отдельно от них свой дом с огородом.

Брови доверчивой Евгине резко поднялись верх, а Размик добавил, хохоча:

— Ну, ладно, не мешай мне, посиди под грушевым деревом, а я закончу работу.

Евгине почему-то вздохнула, села на придорожный камень в тени дикой груши и стала ждать, сама себе удивляясь. Не раз случалось ей возвращаться с дальнего поля, не раз садилась на попутную машину или мотоцикл… Но чтобы ей велели ждать и она покорно ждала — такого еще не бывало; нет так нет, и она шла своей дорогой. Благо идти было не так уж и далеко; от самого дальнего поля до дома не более пяти верст, а сегодня и того меньше, поскольку половину пути она уже прошла, но особой усталости не чувствовала — могла бы отшагать оставшийся путь и через полчаса быть дома. Но вот зачем-то сидит на этом камне, ждет, и неизвестно, сколько еще будет ждать — может, полчаса, может быть, час, а то и больше. Что удивительно, ей нравилось вот так сидеть и ждать, глядя на мощные руки незнакомого парня, на его потную спину, на которой от каждого движения перекатывались мускулы под выгоревшей солдатской гимнастеркой, и на его давно не стриженый затылок с длинными волосами, закрывавшими могучую шею. Парень молча возился под капотом самосвала, Евгине почувствовала, что ее ожидание слишком затягивается и уже становится бесстыдством — вот так сидеть и ждать…

Несколько раз она порывалась встать и уйти, но не могла заставить себя это сделать, продолжая сидеть на камне, с каждой минутой все больше и больше чувствуя растерянность, поскольку за двадцать восемь лет своей жизни ни разу не испытывала такой вот тихой и тревожной радости, какую ощущала сейчас, сидя в тени дикой груши на обочине дороги. Ее радовало все: и молчаливая покорность, с которой она села на этот камень, повинуясь совету совершенно незнакомого парня, и сам парень, в выгоревшей солдатской гимнастерке, с таким толстощеким смешным лицом, и эти быстро сгущающиеся летние сумерки, и это лесное безмолвие, которого она раньше не замечала, хотя каждый день ходила по этой дороге…

— Кажется, всё, — сказал, наконец, парень, с грохотом закрывая капот самосвала и спрыгнув на землю. — Давай, я тебя отвезу моему деду невесты деду, — моему деду невевест, пошутил он и громко засмеялся.

— Отвези, — согласилась Евгине и, тоже, засмеялась.

Размик, взяв из кабины тряпку, вытер промасленные руки. Улыбаясь, исподтишка, он посмотрел на Евгине, потом подошёл и спросил:

— Наверное, устала сидеть, сейчас поедем. Только, выкурю сигарету.

— От чего бы мне устать, сижу себе… — откликнулась Евгине, положив руки на свои круглые колени. — А ты, наверное, действительно устал.

— Немного, — согласился Размик, и садясь на камень рядом, возле Евгине, закурил свой «Памир». — Зажигание подводит каждый раз, — сказал он и вдруг, добавил, с неожиданным смехом: — пошла б пешком, давно дошла бы.

— А куда мне спешить? Родители на ферме, а дом не убежит, — пожала плечами Евгине, с легкой досадой из — за его его слов. — Чего смеёшься? Смешно, да, что я, как дура, сидела и ждала тебя? Могу уйти. — И резко встала на ноги.

Размик быстро поймал её за руку: