Русская невестка

Незаметно она переходила на шутливый тон, понимая, что лобовая атака ни к чему не приведет, как понимала и то, почему Арсен не хочет, чтоб она оставалась здесь на трое суток. В сущности, он уже ясно сказал: «Здесь не место для тебя». Елена догадывалась, что он чувствует себя не в праве оставлять ее здесь. Тюрьма есть тюрьма, и, с какой стороны ни смотри, ничего не изменится. Но ведь ему просто необходимо, чтобы она осталась, чтобы он хотя бы на три дня отключился от этой тюремной атмосферы, чувствовал ее рядом с собой, дышал одним с ней воздухом, это придаст ему силы и будет душевным подспорьем.

— Нет! — упрямо твердил Арсен.

Елена, пропустив это восклицание мимо ушей, продолжала в том же шутливом тоне, интуитивно чувствуя, что этот тон сейчас наиболее подходящий, поскольку подчеркивает естественное, обыденное ее желание остаться здесь, и в этом нет никакого подвижничества или самопожертвования.

— Я тебе тут такой уют устрою, что охранникам завидно станет, сами прибегут на огонек. Занавесочки на окна повешу… А ты не смейся, я тебе правду говорю!

Арсен и вправду не выдержал и тихо засмеялся, услышав про занавески. Он живо представил себе цветные занавесочки на окнах камеры свиданий и удивленно вытянутые лица надзирателей, когда они среди ночи нагрянут с проверкой. Нет ли нарушителей распорядка…

— Не дури, Лен…

— А я не дурю. Я серьезно говорю! Я как раз прихватила с собой мамин старый платок. Думала, если свидание не разрешат, то в этом платочке передачу тебе передам. Этот платок разорву надвое, пропущу по краешку нитку — нитка у меня тоже есть… Вот и выйдет занавеска. Вот я сейчас… — Она уже деловито принялась за дело, но Арсен помешал ей.

— Не положено, Леночка.

— Не положено? Занавески не положено? Это еще почему?

— Тут много чего не положено. Ты забываешь, что это тюрьма, а не санаторий. Ничего не получится, девочка моя, мы сейчас поговорим немного, перекусим, а потом ты отправишься домой.

— Как домой? — возмутилась Елена. — На эти три дня мой дом здесь! И никуда я не уйду, пока меня не прогонят силком!

Просмеявшись, Арсен сказал, что это произойдет очень скоро.

— Как только появится конвой, я скажу, чтоб тебя выпроводили отсюда.

— Не имеешь права! — вскрикнула Елена, сама еле сдерживаясь, чтоб не рассмеяться, не столько над своим наигранно-сварливым тоном, сколько над тем, что сейчас скажет. — Я твоя законная жена и приехала сюда на законном основании, мне начальство разрешило! И я имею полное право требовать, чтобы ты выполнил свои супружеские обязанности. За супружескую пассивность, я сама читала, английские женщины в суд подают на своих мужей!..

Вдруг она запнулась, с опозданием заметив, как улыбка гаснет на лице Арсена, сменяясь страдальческим выражением, и весь ее задор, все ее милое лукавство мгновенно улетучились, исчезли, словно их ветром сдуло. И осталось лишь то, что она чувствовала реально, если отбросить все наигранное, предназначенное для Арсена. Остались только усталость, тоска, боль от того, что все у них складывалось не так, как могло бы, и ее шутливый тон ни в чем не убедил Арсена, не обманул, он не подыграл ей, не помог, и вот она совсем выдохлась, у нее нет сил доиграть до конца.

Елена бессильно опустилась на табуретку, снизу вверх посмотрела на Арсена и, с трудом выдавливая из себя улыбку, сказала:

— Ну вот и вся я… Кончилась… Хотела как лучше, да, видно, не умею я как лучше… извини, мой хороший…

Арсен порывисто опустился на пол, уткнулся ей в колени, переполненный чувствами, обдавая ее ноги теплом своего дыхания.

— Прости, Леночка, ради Бога, прости…

Она приподняла его голову, прижала к груди и сама, приникнув губами к теплой жесткой щетине, стала гладить его лицо.

— Ну что ты, милый, за что же тебя простить?..

— Извел, измучил я тебя.

— Ты не меня, себя измучил, родной. С меня-то как с гуся вода, ничего со мной… — Она снова почувствовала себя намного старше него и сильнее. Опять эта материнская нежность теплой волной прошлась по всему ее телу. И именно это чувство, внезапное осознание своего глубокого внутреннего душевного превосходства в эту самую минуту, придало ей новую силу и мужество, чтобы сделать то, чего бы она никогда не решилась сделать, по крайней мере, при таких обстоятельствах. Обеими руками она приподняла его заплаканное лицо:

— Ну что ты, не надо, родной, ведь мы с тобой сильные мальчики, правда?

Она потянулась к нему, прижалась губами к его полуоткрытым сочным губам долгим и жестким поцелуем — действительно ли страстным или имитирующим страсть (она, вероятно, и сама этого не знала), это для нее уже было не главным, ибо главное было в другом: чтобы он не просто сознанием (это он и так знал), а каждой клеточкой своего существа, всеми своими чувствами — сколько их там, пять, шесть, десять, двадцать? — понял, что он не одинок в своем несчастье, что это несчастье разделяет с ним она, его Елена, даже если ее нет рядом. Настороженно выжидая, она вдруг с облегчением и чисто женским тщеславием ощутила, как рука Арсена неуверенно, почти со страхом, заскользила вверх по ее бедру.

— Об одном сейчас жалею… — произнес он тихо.

— О чем? О чем жалеешь? — быстрым шепотом спросила она, боясь, что к нему сейчас опять вернется ненужная, трижды проклятая трезвость. — О чем жалеешь, милый, любимый мой? Говори!.. — шептала она, на этот раз сознательно имитируя плотскую страсть.

— О том, что я не грубый, неотесанный дикарь, которому все равно…

— А ты на время стань дикарем! Грубым, неотесанным дикарем… Дикарям, наверное, легче живется, и тебе будет легко… Будь же дикарем! Обними меня, ласкай, как ты умеешь, я стосковалась по твоим ласкам, я их так люблю… — причитала Елена, закрыв глаза и чувствуя, как по телу пробегает легкая дрожь. Она уже почти не разыгрывала страсть, в ней медленно, очень трудно эта страсть рождалась. — Возьми меня на руки, милый. Помнишь, как ты это делал дома?

— Лена, Леночка, Ленуля, милая моя, Ленулик, сладкая, родная, — прерывистым от страсти голосом, задыхаясь от волнения, шептал Арсен, — я люблю тебя, я схожу по тебе с ума. Люблю, люблю и вожделею. Ты мое счастье, моя жизнь…