Жуков. На Берлин!

Это была самая мощная армия фронта. Именно ей предстояло прорвать внешний пояс обороны Варшавы с востока и выйти к реке Утрата, где должно было состояться рандеву с 4-й армией Коробкова.

Особое место в этом маневре отводилось механизированным корпусам. 19-й мехкорпус генерал-майора Фекленко — это был таран, который должен был смять любую оборону. Четыре танковые бригады, оснащенные «КВ» и «Т-34», плюс мотострелковый полк.

Фекленко был танкистом старой закалки, еще с Испании. Да и в Великую Отечественную он уже проявил себя должным образом. Без него и Кондрусева, мне бы Белоруссию не освободить. Таким можно доверить прорыв.

— Николай Владимирович, — обратился я к Фекленко. — Ваша задача — прорвать фронт у деревни Окунев и, не останавливаясь, двигаться к Сохачеву. Мосты через Бзуру захватить с ходу. Как поняли?

— Вас понял, товарищ командующий, — ответил тот, щуря близорукие глаза. — Если немцы не взорвут…

— Если взорвут, у вас есть саперы. Действуйте.

Вторым эшелоном шла 22-й мехкорпус генерал-майора Кондрусева. Более легкий, подвижный, в основном состоящий из «Т-26» и «БТ». Зато укомплектован был почти полностью. В него входили шесть танковых бригад, три стрелковых дивизии.

Кондрусев должен был действовать на левом фланге 16-й армии Лукина, прикрывая его от возможных контратак со стороны немецких частей и подразделений, обороняющих подступы к Варшаве.

— Главное, не увлекайтесь, Семен Михайлович, — предупредил я Кондрусева. — Ваша задача, не брать город, а отсекать его от коммуникаций. Никаких уличных боев. Варшаву возьмем, когда немцы задохнутся в котле.

— Есть, товарищ командующий, — кивнул командир мехкорпуса.

На левом фланге, южнее Варшавы, действовала 13-я армия генерал-майора Филатова. В ее составе было шесть дивизий. Четыре стрелковых, одна кавалерийская и одна танковая. Кавалерия состояла из казаков, под командованием полковника Доватора.

Перед 13-й я поставил задачу форсировать Вислу южнее Варшавы и ударить по городу с юга, отрезая пути отхода врагу на юго-запад. Особые надежды я возлагал на Доватора. Его казаки могли проникать в тыл противника, сея панику.

— Петр Сергеевич, — обратился я к Филатову. — Ваши казаки — главный козырь. Задача, не дать немцам отойти за Пилицу. Перережьте шоссе, взорвите мосты, чтобы ни одна крыса не выскользнула.

— Сделаем, товарищ командующий, — ответил Филатов. — Казаки Доватора не подведут.

В резерве у меня оставались 3-я армия генерал-майора Кузнецова и 10-я армия генерал-майора Голубева. В каждой по три стрелковых дивизии, две танковые бригады, мотострелковый полк. Они должны были поддерживать наступающие армии.

— Товарищи Кузнецов и Голубев, — обратился я к командармам. — Будете готовы к отражению контратак изнутри котла. Когда Варшава будет окружена, немцы попытаются пробиться. Не дайте им это сделать.

Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет. 7 октября 1941 года.

Франклин Делано Рузвельт сидел в инвалидном кресле у камина, глядя на пламя. В руке он держал длинный мундштук с сигаретой, но не курил — задумался. На столике рядом лежали последние сводки по европейскому театру военных действий.

— Войдите, — сказал президент, когда в дверь постучали.

Кабинет наполнился людьми. Среди них были министр военно-морских сил Фрэнк Нокс, военный министр Генри Стимсон, советник президента Гарри Гопкинс и начальник штаба армии США генерал Джордж Маршалл.

Все они были в курсе визита Гарримана к народному комиссару иностранных дел Молотову, но ждали, что скажет по этому поводу президент. И пришли, чтобы услышать его мнение из первых уст.

— Джентльмены, — Рузвельт указал на свободные кресла. — Устраивайтесь. Хэлл сейчас присоединится к нам.

Через минуту дверь открылась снова и вошел государственный секретарь Корделл Хэлл. Он получил из Москвы шифровку из посольства и, дождавшись, когда ее расшифруют, сразу же поехал в Белый дом.

— Присоединяйтесь, Корделл, — сказал ему президент. — Рассказывайте, что вам передали из Москвы. Не тяните.

Хэлл сел свободное кресло, положив портфель на колени. Открыл его, вынул депешу, полученную от Гарримана, просмотрел ее еще раз, Помолчал, собираясь с мыслями. Наконец, заговорил, время от времени заглядывая в бумагу.

— Господин президент, джентльмены, — начал он. — Визит нашего посла, господина Гарримана к наркому Молотову можно назвать информативным.

— Информативным? — переспросил Стимпсон, приподнимая бровь. — Это все, что вы можете сказать?

— Я могу сказать, что русские не те люди, с которыми мы привыкли иметь дело в Европе, — ответил госсекретарь. — Они жестки, неуступчивы и прекрасно понимают, чего хотят. Встреча нашего посла с Молотовым состоялась вчера утром. Гарриман собирался передать ему послание президента о намерении США оказывать всемерную помощь Советскому Союзу в его борьбе с нацизмом. Однако нарком не дал ему и слова сказать, сразу заговорил о наших войсках, которые мы высадили в Исландии и Великобритании. Это звучало так, сообщает, посол, словно мы опять высадились в Архангельске, как в восемнадцатом.

— Это не удивительно, — заметил Гопкинс. — Русские всегда так себя вели. Они считают, что воюют за всех нас.

— Возможно, — согласился Хэлл, — но это еще не все. По словам Гарримана, в разгар разговора у Молотова зазвонил телефон. Он снял трубку, выслушал, и, как докладывает посол, лицо наркома изменилось.

Рузвельт отложил мундштук. Спросил:

— Что произошло?

— Молотову передали сообщение о том, что Гитлер выступал в Рейхстаге с речью, где он по сути объявил войну Соединенным Штатам.

В кабинете повисла тишина. Разумеется, в администрации президента знали об этой речи германского фюрера, хотя официальная нота правительству США передана не была. Присутствующих в Овальном кабинете поразило иное. То что русские узнали раньше.

— И что же Молотов? — спросил военный министр.

— Нарком зачитал нашему послу выдержки из этой речи. Те самые, в которых Гитлер обвинил президента в провокациях, в нарушении нейтралитета, в том, что американские корабли атакуют германские подводные лодки и так далее.

— Псих, — тихо сказал Нокс. — Настоящий псих.

— Возможно, — не стал спорить госсекретарь, — но дело в том, что он глава правительства могущественной агрессивной державы. И его слова имеют вес. Вопрос теперь в том, что мы будем делать с этим объявлением.

Рузвельт задумался. Оглядел присутствующих.