Жуков. На Берлин!

— Живой? — спросил Коршиков.

— Живой, — простонал тот. — Ногу придавило.

Послышался топот. Старик оглянулся. Это подскочили еще двое рабочих, по возрасту не старше придавленного мальчишки. Ухватились за конец балки, пытаясь ее поднять. Бесполезно. Она была тяжелая, чугунная.

— Сбегайте за ломом, — велел Алексей Степанович. — Быстро.

Один побежал, второй остался.

— Как звать? — спросил старик у пострадавшего.

— Колька.

— Держись, Колька. Сейчас мы тебя вытащим.

Вернулся тот паренек, что бегал за ломом. С ним еще девчушка в беретике и с сумкой с красным крестом. Коршиков знал ее. Это была Танька, медсестра из заводского медпункта. Он отнял лом у мальчишки. Поддел балку. Двое помощников тоже в нее вцепились, приподняли.

— Тащи! — крикнул Алексей Степанович.

Танька ухватила Кольку за воротник, напрягая девичьи свои силенки, выволокла. С первого взгляда стало понятно, что дело худо. Нога была сломана — кость торчала наружу. Медсестричка велела пацанятам притащить дощечки от ящиков.

Ловко орудуя ими и бинтами, зафиксировала перелом и остановила кровотечение. Тем временем, ее помощники сбегали за носилками. Старик помог переложить раненого на них. Колька стонал сквозь стиснутые зубы, но держался.

— В медпункт его, — сказала Танька. — Потерпи, милый.

Носилки подхватили, понесли. Старый токарь посмотрел на задымленное небо. Налет кончился так же внезапно, как начался. «Юнкерсы» ушли на запад, оставив за собой разрушения и пожары.

— Лексей Степаныч! — окликнул его Мишка, который то ли уже выбрался из убежища, то ли так до него и не добрался. — Целы?

— Цел, — кивнул старик. — А ты?

— А что мне сделается… — отмахнулся тот. — Мы с пацанами из столовой продукты спасали…

— Молодцы, — Алексей Степанович, доставая было пачку папирос, но потом снова сунув ее в карман. — А ну, пошли. Надо помочь.

Они кинулись к столовой, которая все еще горела. Там уже копошились люди. Одни перевязывали раненых, другие тушили пожар. Выстроились в цепочку, передавая в одну сторону полные ведра, а обратно — пустые.

— Еще воды! — торопили тушившие.

— Сейчас, — ответил Коршиков, словно обращались непосредственно к нему.

Он подбежал к колонке. Отнял ведро у пожилой уборщицы из заводоуправления, которой трудно было удерживать полные ведра. Подставил емкость под ледяную плещущую струю. Вода и впрямь была холодной и обжигала руки. Он набрал полное ведро, передал дальше.

Когда пожар потушили, Алексей Степанович сел на бревно, отдышаться. Руки, застывшие на сентябрьском ветру, ломило, болела спина, натруженная при подъеме балки, в глазах темнело.

— Алексей Степаныч, — обратился к нему мастер, — шли бы вы домой. Отдыхали.

— Нельзя, — ответил старик. — Работать надо.

Москва, Кремль, кабинет Сталина. 20 сентября 1941 года.

Я вошел в приемную без трех минут двенадцать. Поскребышев отворил верь кабинета, пропуская меня. Все уже собрались. Сталин курил трубку, сидя во главе стола, по обе стороны которого расположились Ворошилов, Молотов, Берия, Тимошенко, Шапошников и Кузнецов.

— Товарищ Сталин, — сказал я, — командующий Западным фронтом генерал армии Жуков по вашему приказанию прибыл.

— Садитесь, товарищ Жуков, — ответил он, указывая на свободный стул. — Докладывайте.

— Если можно, я это сделаю стоя. — Вождь кивнул, а я продолжил. — Западный фронт, завершил разгром группировки противника в Советской Белоруссии. Остатки немецких войск отброшены за государственную границу. Освобождены Минск, Брест, Гродно, все областные центры республики.

— Потери противника? — спросил Тимошенко.

— Уточняются. По предварительным данным — до ста тысяч человек убитыми и ранеными. Уничтожено до тысячи танков, двух тысяч орудий, пяти тысяч автомашин. Взято в плен тридцать тысяч солдат и офицеров.

— Где они сейчас? — спросил Молотов.

— В лагерях. Под Минском, Оршей и Могилевом.

— Дорого они вам обходятся? — осведомился Шапошников.

— В основном — кормежка, товарищ Маршал Советского Союза, — ответил я. — По красноармейской норме потчуем.

Сталин усмехнулся, выпустил дым, запутавшийся в усах.

— После парада банкет их генералам не стали устраивать? — спросил он.

— Обойдутся, товарищ Верховный главнокомандующий, — ответил я и добавил. — Эти дармоеды.

— Товарищ Берия, — произнес вождь. — Организуйте доставку немецких генералов, оказавшихся в нашему плену, в Москву. Присоедините их к Хубицки. Пусть внесут свой вклад к подготовку будущего процесса. А остальных нужно приобщить к труду по восстановлению ими разрушенного.

— Будет сделано, Иосиф Виссарионович, — откликнулся наркомвнудел.

— Какие у вас планы, товарищ Жуков? — снова обратился ко мне вождь.

— Планы прежние, товарищ Сталин, — сказал я, — Бить врага. Освободить Варшаву, а оттуда пойти на Берлин.

— Варшава — это хорошо, — проворчал Шапошников, — но есть еще и Прибалтика.

— Освобождение Прибалтики, как часть общей задачи по разгрому врага, мы обсудим отдельно, Борис Михайлович, — сказал Верховный главнокомандующий. — Когда Попов доложит о состоянии дел на Северо-Западном фронте. У нас сегодня несколько иная повестка.

— А что ему там докладывать, — проговорил Ворошилов. — Ему сейчас нужно разгромить немецкую авиацию, бомбящую Ленинград.

— Я готов помочь Северо-Западному фронту, — сказал я. — Немецкие аэродромы несомненно надо уничтожить. Иначе Ленинград не спасти.

— Этот вопрос мы обсудим с Маландиным, — отрезал Сталин.

Я осекся, пытаясь понять, что он хочет этим сказать? Что меня снимают с командования Западным фронтом? Почему? Новое назначение или отставка? Не хотелось, чтобы последнее. Сейчас самый решающий момент Великой Отечественной.

— Готов служить, где прикажет партия и правительство, товарищ Сталин, — сказал я.