Страница 14 из 78
Пленные ускорили шаг, опасаясь вызвать гнев конвойных, и особенно с презрением поглядывающих на них собак. Красноармеец, стоявший в оцеплении, молодой парень с нашивками сержанта, сплюнул вслед колонне.
— Что мрази, — крикнул он, — земля наша горит под вашими ногами.
Корреспонденты щелкали затворами фотоаппаратов. Американец в коричневом плаще и шляпе «федора» что-то быстро записывал в блокнот. Швед, высокий, рыжий, смотрел на пленных и качал головой.
— Das ist unglaublich, — пробормотал он. — Невероятно.
— Что именно? — спросил я у него.
— Их количество. И… их вид. Они не похожи на солдат. Они похожи на…
— На проигравших, — закончил я. — Именно это мы и хотели показать.
Я как и все смотрел на эту бесконечную серую реку, что текла через площадь. Пленные шли, шаркая подошвами по брусчатке. Некоторые были в шинелях, другие, видать, потеряли их во время бегства. У многих не было шапок, головы стыли на сентябрьском ветру.
Во главе колонны я заметил знакомое лицо. Генерал-полковник Гот. Тот самый, которого взяли в плен под Минском месяц назад. Он шел в первом ряду, держа голову прямо, глядя перед собой. Не смотрел по сторонам.
— Грибник, — тихо сказал я майору госбезопасности. — Неужто и этот согласился?
— Так точно, Георгий Константинович, но пришлось уговаривать.
— Хорошо.
Гот прошел. За ним — другие. Полковники, майоры, капитаны, лейтенанты. Рядовые. Обыкновенные обыватели, которых Гитлер поставил под ружье и загнал в Белоруссию, а мы выгнали обратно. Не считая тех, кто сейчас совершал этот позорный парад.
Я подошел к микрофону.
— Товарищи, — сказал я. — Сегодня вы видите перед собой бывших врагов. В июне они весело вторглись на нашу землю, надеясь не просто поживиться, а осесть здесь полноправными хозяевами, превратив нас в рабов. Не вышло. Теперь вот идут, как побитые псы, опасаясь нашего справедливого возмездия. — Я помолчал. — И все-таки война еще не кончена. Враг пока силен. Он будет защищаться. Он будет убивать. Он будет мстить. Вот только мы победим. Потому что мы — русские. Потому что мы — советские. Потому что мы — народ-победитель.
— Ура! — крикнул кто-то в толпе.
— Ура! — подхватили тысячи.
Последние пленные проходили мимо здания городской комендатуры, когда зазвучала музыка. Оркестр штаба фронта заиграл марш, тот самый, который немцы играли, когда входили в города Европы. Пленные ускорили шаг.
— Das ist eine Demütigung, — сказал один из них, молодой лейтенант, обернувшись к конвоиру, знающему немецкий. — Это унижение.
— Demütigung? — переспросил конвоир, усмехнувшись. — Вы пришли на нашу землю убивать. Вы хотели уничтожить наш народ. Вы сжигали наши дома. А теперь говорите об унижении? — Он подтолкнул немецкого лейтенанта в спину. — Идите. И благодарите, что мы не расстреляли вас на месте. Как вы расстреливали наших.
Лейтенант опустил голову и зашагал быстрее. Последние пленные свернули в переулок, где их ждали грузовики. Дальше — в лагеря. Там их ждала фильтация и труд на благо так и не завоеванной ими России, и ожидание конца войны, надежда, что их отпустят в Фатерлянд.
Несколько тысяч, наверняка, попадут в Сибирь. Остальные, кто будет отправлен в Подмосковье, кто на Урал, кто в Казахстан. Земля наша большая. Места и работы всем хватит. Фото и кино-корреспонденты складывали аппаратуру. Американец подошел ко мне, протянул руку.
— Господин генерал, — сказал он. — Благодарю вас, это была впечатляющая демонстрация.
— Это была не демонстрация, — ответил я, ответив на рукопожатие. — Это была правда.
— Вы думаете, она поможет вам деморализовать противника?
— Не знаю, — сказал я, — но мы сделали то, что должны.
Он кивнул и отошел, быстро строча в блокноте. Видимо, сочиняя репортаж об увиденном, в котором, наверняка, все переврет. Начальник особого оперативного отдела наколнился ко мне и тихо сказал:
— Георгий Константинович, поливальные машины готовы. Прикажете начинать?
Я посмотрел на улицу. Брусчатка была усыпана окурками, бумажками, комьями грязи. И — отпечатками тысяч подошв, которые шли с запада на восток, а теперь, символически, брели с востока на запад.
— Начинайте, — сказал я. — Смойте эту грязь.
Вскоре по Московской, Советской и улице Ворошилова поехали поливальные машины. Впереди, украшенная красными флажками, двигалась машина дяди Вани. Вода стекала в ливневки, унося с собой пыль, грязь и следы. Толпа расходилась. Город возвращался к жизни.
— Товарищ командующий, — взволновано сказала Зиночка, когда я вернулся в штаб. — Москва на проводе.
Я взял трубку.
— Командующий Западным фронтом Жуков слушает.
— Здравствуйте, товарищ Жуков, — раздался мягкий голос с кавказским акцентом. — Мехлис мне доложил о проведенном вами параде. Отлично придумано.
— Зравствуйте, товарищ Сталин. Спасибо!
— Вылетайте в Москву. Обсудим ваши дальнейшие действия. Командование передайте товарищу Маландину.
— Вас понял, товарищ Сталин. Вылетаю немедленно.
— Мы будем ждать вас.
На том конце провода дали отбой. Я положил трубку и подошел к окну. Поливальная машина дяди Вани разворачивалась на площади, готовясь ко второму заходу. Вода сверкала на солнце, которое разгоняло последние тучи на городом.
Лужский рубеж, участок 42-й армии. 19 сентября 1941 года.
153-й стрелковая дивизия, под командованием полковника Гагена, вышла к реке Плюсса. Немцы взорвали мост — старый, деревянный, построенный еще при царе. Теперь на том берегу дымились разбитые машины, валялись вражеские трупы, стояли брошенные орудия.
Командир дивизии, встретил командующего 42-й армии на переправе.
— Товарищ генерал-майор, саперы наводят понтонный мост. Будет готов через час.
— Через час немцы уйдут, — сказал Федюнинский. — Где брод?
— Брод здесь, — откликнулся Гаген. — Вот только река быстрая, дно илистое. Танки не пройдут.
— Пехота пройдет.
— Пехота пройдет, — согласился полковник, — но без танков и пушек…
— А немцы тоже без танков и без пушек, — ответил Федюнинский. — Они бегут. У них нет ничего. Приказываю. 1-му полку — форсировать реку в брод. 2-му — помогать саперам восстанавливать переправу. 3-му — прикрывать ее.
— Вас понял, товарищ командующий.