Страница 33 из 58
Очередная молния разорвала небо. Синеватый свет на секунду залил чердак сквозь щели, и в этой вспышке я увидела, что Каэль замер. Он смотрел не на доску, которую мы держали. Его потемневший, почти черный взгляд был прикован к моему лицу. К моим губам.
Гром грохнул с опозданием, сотрясая балки. Я судорожно моргнула, отводя глаза, и поспешно уставилась на инструменты.
Провозились мы долго. Каэль занимался делом молча, я светила, стараясь больше не задевать его в тесноте. Получалось не всегда. Каждое случайное прикосновение обжигало, и я буквально чувствовала, как сгораю от смеси неловкости и странного, тягучего предвкушения.
Где-то в середине работы гроза начала затихать. Гром уходил дальше, дождь стал тише, ровнее.
— Все, — сказал наконец Каэль, откладывая молоток.
Мы спустились на первый этаж в приятной, усталой тишине. В зале тазы справились — луж на полу не было.
— Спасибо, — сказала я на выдохе, неловко заправляя за уши растрепанные пряди. — Я бы и сама, конечно, но...
— Знаю, — ответил он. В его голосе скользнула мягкая, совсем не обидная на этот раз насмешка. — Я же застал вас как раз, когда вы уже шли воевать с крышей. Сами. В темноте.
Я открыла рот, закрыла. Потом все-таки сказала:
— Я вычту стоимость ваших услуг из платы за проживание.
— Не стоит. В моих же интересах было не проснуться посреди водопада.
Я покосилась на него. В неярком свете фонаря его лицо казалось расслабленным, а в уголках губ пряталась тень улыбки.
— Есть сидр, — предложила я, переводя тему. — Холодный, с вечера. Будете?
Мы устроились за дальним столом у окна, подальше от кухни и Таши. Дождь барабанил по стеклу умиротворяюще, сидр мягко обжигал горло сладостью и терпкостью прошлогодних яблок. Некоторое время мы просто сидели в тишине. Это было редкое, ценное молчание. Волосы у меня были спутаны, на рукаве осела чердачная пыль, но мне впервые было совершенно не стыдно за свой вид.
— У вас всегда так? — спросил он вдруг, прерывая тишину.
— Как?
— Все — сама.
Я обхватила холодную кружку обеими ладонями, глядя на свое отражение в темном окне.
— А как иначе? Вы бы видели, какой таверна мне досталась… Все предусмотреть невозможно.
Я устало покачала головой, не желая жаловаться. Каэль не перебивал. Он просто смотрел на меня — так внимательно, что по коже снова побежали мурашки.
— У вас пыль, — сказал он, понизив голос. — На виске.
Я потянулась рукой, но видимо не туда. Он чуть качнул головой. Я промахнулась снова.
— Давайте я.
Он потянулся через стол. Медленно. Неотвратимо. Его пальцы одним коротким, очень осторожным движением смахнули пыль с моего виска. Почти не коснулись кожи. Почти. Но даже этого мимолетного тепла, этой крошечной искры хватило, чтобы у меня перехватило дыхание.
Я замерла, боясь пошевелиться. Каэль тоже не убрал руку сразу. Его пальцы скользнули чуть ниже, зарываясь в мои влажные, растрепанные волосы у виска, а взгляд — внезапно потемневший, густой, как ночное небо, — медленно опустился на мои губы.
Казалось, сам воздух между нами затрещал от напряжения. Читательницы женских романов, которые я иногда листала в прошлой жизни, назвали бы это магией. Но сейчас это была реальность. Моя реальность.
Он наклонился. Медленно — давая мне время отстраниться, отвернуться, перевести все в шутку. Я не сдвинулась с места.
Поцелуй был невесомым, почти вопросительным, но от него по венам плеснуло чистым пламенем. Вкус горьких яблок, терпкость сидра и этот сводящий с ума, чисто мужской древесный аромат... На секунду в моей голове не осталось ничего: ни протекающей крыши, ни немытой посуды, ни проблем с местными. Только его губы, отчаянно-бережные, и мои дрожащие ресницы.
А потом он отстранился.
С глухим, рваным выдохом, до боли похожим на стон. Каэль резко поднялся, отворачиваясь к окну. Я увидела, как побелели костяшки его пальцев, до хруста вцепившихся в деревянный подоконник. Его широкая спина напряглась, словно он из последних сил сдерживался.
Я сидела, оглушенная и растерянная, пытаясь собрать разлетевшиеся мысли.
— Прошу прощения, — его голос прозвучал хрипло. — Этого не должно было...
— Не надо, — перебила я, с трудом проталкивая слова сквозь пересохшее горло. — Не надо этих извинений. Просто скажите мне правду.
Повисла тяжелая пауза.
— Какую правду?
— Всю, которую сможете. — Я со стуком поставила кружку на стол. — Вы живете здесь уже несколько недель, пропадаете, выспарашиваете у местных. Ждете кого-то? Тот плащ с магическим подогревом. То, как вы двигаетесь и ведете себя. Вы не обычный путешественник, Каэль. Я знала это с первого дня. Но если уж вы решились на этот шаг... быть может, я заслуживаю чуть больше честности и смогу помочь, как вы помогаете мне?
Он наконец обернулся. В его глазах плескалась такая бездонная усталость и глухая тоска, что мне на миг захотелось подойти и просто обнять его. Но я осталась сидеть.
— Ты не знаешь, кто я на самом деле, — произнес он тихо. — И это может быть очень опасно. Для тебя.
— Для меня? — Я почувствовала, как внутри все сжимается. Не от страха перед его тайной. От предчувствия отказа. — Тогда скажи мне, кто ты. И позволь мне самой решать, чего мне бояться!
Он смотрел на меня долго. Так долго, что я почти перестала дышать в ожидании.
— Не сейчас, — произнес он.
Воздух в таверне вдруг показался тяжелым и ледяным. Вся та магия, что искрила между нами на пыльном чердаке и секунду назад за этим столом, растворилась.
— Потому что не можешь? — спросила я. — Или потому что не хочешь?
Он отвел взгляд, не ответив и упрямо нахмурившись. И этого оказалось достаточно, чтобы внутри меня что-то негромко щелкнуло.
— Понятно, — мой голос прозвучал на удивление ровно и звонко, хотя внутри завязался тугой, болезненный узел.
Я медленно, с достоинством поднялась. Взяла со стола полотенце, привычным уже движением перекинула его через плечо и, глядя прямо в его потемневшие кофейные глаза, произнесла:
— Завтра утром я вычту стоимость починки крыши из вашей платы, господин Каэль. А в остальном... спокойной ночи. Гостям в моем заведении по ночам положено спать.
Я развернулась и пошла к кухне,унося кружки и физически чувствуя его тяжелый, обжигающий взгляд между лопаток. В груди теснились два чувства, наотрез отказываясь мириться. Одно — предательски теплое, пульсирующее на губах воспоминанием о его поцелуе.
А второе — жалящая в самое сердце обида.