Страница 34 из 73
— Громов, ты что, рассудком тронулся? — отозвался Чугунов, приподнимаясь.
— Семен, ударь меня. Да так, чтоб искры из глаз.
— Перегрелся, что ли? — процедил Семен, вставая и разминая плечи.
— Прекращайте, мать вашу! — крикнул Чугунов.
Я обернулся на голос и краем глаза заметил, как Лапшин потянулся к склянке с карболкой.
— Андрей! — окликнул меня Рыжий.
— А?
— На!
Россыпь искр, и меня накрыла темнота.
Приходя в себя, я будто сквозь туман слышал, как Чугунов отчитывает Семена. Надо мной склонился Лапшин, и где-то рядом уже воняло карболкой. Левая скула саднила. Я пошевелил челюстью, провел языком. Кажись, зубы на месте. Да вот только сознания Добрецова не объявилось.
— Ну что, Андрей, разобрался со своим вторым сознанием? — спросил доктор, промокая мне скулу.
— Разобрался, — прохрипел я и сплюнул в сторону. — Сема и первое, и второе из меня выбил напрочь, похоже.
— Ну вон, шуткует, значит, жить будет, — прозвучал веселый голос Рыжего.
Чугунов тяжело выдохнул, махнул рукой и улегся на место.
— Завтра, Громов, поговорим, — гневно сказал он. — А сейчас всем спать. Боже упаси кому-нибудь еще рот открыть.
Скрипнула дверь, и я проснулся. На пороге сарая появился Юсуф. Он прошел к Лапшину, присел и начал тормошить того за плечо, что-то говоря по-арабски. Анциферович спал крепко и только мычал в ответ.
Я приподнялся, вспомнил про ушибленную скулу и сказал громче:
— Федор Анциферович, подъем.
Лапшин дернулся, распахнул глаза и тут же схватился за бок.
— Салам алейкум, Юсуф, — уважительно произнес доктор, усаживаясь.
Юсуф ответил и продолжил свою тарабарщину. Федор Анциферович слушал внимательно, потом переспросил, отчего старик заулыбался.
— Спрашивает, что нам нужно, — перевел Лапшин, оборачиваясь к нам. — Вода, еда, может, еще чего.
— Поблагодари его от нас за доброту, — сказал Чугунов. — И скажи, что помыться нам надобно.
Лапшин перевел. Юсуф кивнул, ткнул пальцем в сторону двора и принялся что-то объяснять.
— Сейчас принесут воду, мыло и полотенца, — сказал Лапшин.
Спустя некоторое время в сарай заглянул мальчишка лет двенадцати. Приволок здоровый кувшин с водой, выскочил и вновь вернулся с плошкой, кажись, наполненной мылом, и двумя грубыми, но чистыми полотнами на обтирку.
Ополоснулись по очереди. С водой в Адене, видать, напряженка, а потому и нам экономить пришлось.
После того, как мы кое-как привели себя в порядок, Юсуф появился с плетеным подносом, и горячими лепешками. Следом все тот же мальчишка принес чашки и пузатый чайник.
Старик разлил мутный чай, похоже, с молоком и специями, и придвинул широкую миску, где поверх овощей красовались жареные яйца с яркими оранжевыми желтками.
— Это он нас шакшукой угощает, — пояснил Лапшин, оживившись. — Тут помидоры, перец, яйца. С лепешками утром лучше не найдешь. Да и чай я такой пил, бодрит хорошо.
— Вот так ароматы, — протянул Рыжий, наклоняясь над миской.
— Погодь, — остановил его Лапшин. — Гляди, как надо.
Федор Анциферович взял лепешку, оторвал от нее край, сложил вроде ковшика и быстрым движением подцепил густой желток вместе с красным соусом.
— Сначала чапати, это лепешка у них так зовется. Макайте, где соус погуще, — наставлял доктор, пережевывая. — А самую середину лучше на потом оставить. И не забывайте чаем запивать.
Мы переглянулись и принялись повторять за ним.
— Ох и ядреная же, — громко сказал Сема, вытирая нос тыльной стороной ладони. — Я думал, моя тетка перцу не жалеет, а тут, почитай, эта шакшука и вовсе…
Урядник ел молча. Правда, покраснел от перца, да капли пота на лбу виднелись. У меня и самого все нутро огнем горело.
Лапшин, который каждый свой кусок запивал чаем, усмехнулся и поднял чашку.
— Вы бы запивали, казаки. Молоко тут не просто для вкуса, оно остроту сбивает.
Рыжий тут же схватил свою чашку, сделал большой глоток, поперхнулся и уставился на нее с изумлением.
— Да этот чай будто твоя карболка.
— Зато хорошо помогает остроту сгладить, — сказал Лапшин.
Чугунов наконец отложил лепешку, шумно выдохнул и покачал головой.
— Все, братцы, хорош! Не будь я так голоден, в жизнь бы к такому ядреному не притронулся. Анциферович, спроси у Юсуфа, сколько мы должны за постой.
— Федор Николаевич, не вздумайте ему деньги предлагать. Может и обидеться.
— Это еще почему?
— Потому что мы для него гости, а не постояльцы, — объяснил доктор. — У них тут с этим строго. Он помогает нам в благодарность за своего брата Хасана.
— Неловко как-то выходит.
— Вот так, — пожал плечами Лапшин.
— Тогда передай ему от нас сердечную благодарность, — сказал Чугунов.
— А еще, Федор Анциферович, — сказал я, обмакивая последний кусок лепешки в соус, — попроси, чтобы если он и завтра нас потчевать собрался, то, пожалуйста, поменьше перца.
Чугунов встал, отряхнул руки, поправил бурнус, проверил револьвер и глянул на меня.
— Все, Андрей, хорош лясы точить. Идем за твоим кисетом. А может, получится и консула нашего разыскать.
Я проверил свое оружие, надел тюрбан и двинулся к двери.
— А вы, — продолжил урядник, — из сарая без надобности не выходите. И ежели выйдет, то нужно нам справу в порядок привести. Узнайте у Юсуфа, может, постирать смогут. Да еще залатать, наверное, понадобится кое-где.
— Хорошо, Федор Николаевич, — ответил Лапшин. — Разузнаем.
На улице было пустынно. Солнце едва выглядывало, подсвечивая верхушки минаретов.
— Андрей, ты хоть помнишь, как твой дядька выглядит?
— В том-то и дело, Федор Николаевич, что станицу он покинул, когда я еще малой был.
— Так он же родной брат твоего отца, признать-то должен.
Я молча кивнул, хотя полной уверенности в том у меня не имелось.
— Андрей, веры аптекарю у меня нет, а потому как к причалу подойдем, то разделимся. Ты на встречу, а я следом, прикрывать буду. Там сарай рыбацкий есть, сети развешены, рыба сушится. Вот я за ним и буду, а то мало ли. Но гляди и сам рот не разевай. Ежели что почуешь, то ко мне. Револьвером не свети, он на крайний случай. Лучше и вовсе без стрельбы обойтись.
— Федор Николаевич, с чего бы западню ждать? Французов тут почитай не имеется, а англичанам до нас дела нет. Разве что патруль без документов сграбастает, тогда да…
— Эх, Громов, молод ты больно еще, а потому мотай на ус, что тебе старший говорит.