СССР - 1986. Спецгруппа

Глава 16

Москва. Август 1986 года.

-Здравствуйте, Александр Никанорович, - произнес Захаров, переступив порог дачного кабинета Смирнова.

Он ничего не ответил ему, лишь бросил (как показалось Захарову, очень грозный) взгляд из под кустистых бровей, кивнул своей головой и молча указал на стул стоящий с другой стороны письменного стола.

Захаров тихо, почти на цыпочках, подошел к стулу и так же тихо и осторожно уселся на него. Он уже успел заметить, что на столе, перед Смирновым лежал пухлый фотоальбом, за изучением которого он очевидно и застал своего негласного покровителя.

Грозный взгляд, топорщившееся брови и складка на огромном лбу Смирнова, не придавала Захарову чувство уверенности. Он видел, что Александр Никанорович явно пребывает не в духе и совершенно обоснованно ожидал очередного грозного разноса, тем более, что похвастаться какими либо успехами он не мог, главным образом потому, что эти успехи у него напрочь отсутствовали. Негласное расследование похищения Панкратьева явно зашло в тупик, так же зашли в тупик и поиски источника утечки информации. Бросив еще один осторожный взгляд на Смирнова, Захаров почувствовал как у него за шиворотом пробежала струйка холодного пота, руки вспотели и начало тянуть под ложечкой. Выражение лица Александра Никаноровиче не предвещало ничего доброго.

-Вот черт,- подумал Захаров,- вечно идешь сюда, как на Голгофу. До чего же он любит страх нагонять этими своими гримасами. Сейчас спросит чего, а я еще и трех слов связать не смогу. Как бы не начать заикаться! Нет надо решительно взять себя в руки! А как? Вот он как исподлобья на меня зырит! Как будто я у него кошелек с последними деньгами увел.

Смирнов отложил фотоальбом в сторону и откашлявшись спросил:

-У тебя отец воевал?

-Да, Александр Никанорович, - ответил Захаров, придав своему голосу, какой то особенно угодливый тон, - воевал. Только не долго. Три месяца в сорок пятом. Победу в Австрии встретил. Он в военном училище преподавал, на фронт просился, но его не отпускали. Отпустили только под самый конец. Он у меня артиллерист. Подполковник в отставке.

-Превзошел ты значит своего отца в звании. Он подполковник, а ты уже полковник. И генералом хочешь стать. А зачем тебе Митенька, быть генералом? Что молчишь? Язык, что ли проглотил? Вот у тебя отец всю войну в военном училище преподавал, а я ее проклятую, двадцать второго июня встретил. Под городом Брестом, в составе четвертой армии Западного Особого Округа. Полк наш всего в двадцати километрах от границы стоял, в старом польском военном городке. Как сейчас помню, подняли мою роту по тревоге, выбежали мы на улицу, а кругом уже громыхает. Мы то салажатами совсем были. Думали учения начались. А тут вдруг на наше расположение немцы налетели и давай бомбить! Все кругом и полыхнуло! Дружку моему, тезке, Сашке Парамонову, осколком бомбы пол черепа, как бритвой срезало. В штаб фугаска угодила, комполка еле выбежать успел. Десяти минут не прошло смотрю, а казарма наша горит, склад с боеприпасами горит, а от штаба одни стены остались. А из домов комсостава, командирские жены бегут, многие в одних ночных рубашках. Бегут, да детей к себе прижимают. А многие уже и не бегут. Ох и побил немец тогда народа! Страшно вспомнить!

Смирнов прервался, задумался, а затем продолжил.

-Да-а значит. Ну привели мы себя в порядок кое как и давай, оборону занимать. К обеду слышим моторы ревут. Немцы значит к нам пожаловали. Смяли наши передовые подразделения, что к Бугу выдвинулись, и на нас навалились. Ну мы постреляли в них немного, они отошли и давай нас с флангов обходить. А у нас ни слева, ни справа никого из соседей! К вечеру у нас боеприпасов с гулькин нос осталось. Раненых куча, а эвакуировать их в тыл не на чем. Почти все машины в парке при бомбежке сгорели. Да и по дорогам уже хрен проедешь, фашист на бреющем даже за отдельными машинами гоняется. Ну комполка не будь дураком, скомандовал отход. Как стемнело, мы снялись и давай на восток тикать! Умный мужик был мой комполка, решительный! Если бы не он, не сидел бы ты сейчас передо мной и не ждал, когда леща от меня получишь. Умный то умный, да только не уберегся. На третий день его на переправе, прямым попаданием бомбы, накрыло. Сразу в клочья!Как сейчас его фамилию помню. Майор Коротеев.

Александр Никанорович, опять замолчал, перелистнул страницу альбома, а потом словно нехотя заговорил опять:

-Вот так шли мы по дорогам день, другой, да третий. А на них ужас, что творилось! Все и вся перемешались. Беженцы со скарбом своим, остатки наших разбитых частей, все на восток уйти стремились. А немецкие самолеты по головам ходят. Отбомбятся и давай, на бреющем нас из пушек и пулеметов поливать! Ничего они не боялись тогда. Сталинских то соколов в небе не видать. Еще в первый день почти все самолеты на аэродромах сгорели. Сколько людей там, на этих дорогах полегло не сосчитать! Все обочины трупами, да сгоревшей техникой забиты были. Да-а, как я тогда уцелел до сих пор не понятно.

-И, что же дальше было?- спросил Захаров.

-Что дальше? А дальше Митенька, добрели мы на пятый день уже почти до самого Слуцка. Ото всей моей роты, со мной считая, осталось всего шесть человек. А от полка сотни две не больше. За комполка у нас какой то капитан уже был. Тут под Слуцком меня при бомбежке и зацепило. Осколком все плечо разворотило. Хорошо машина санитарная рядом оказалась. Меня в нее сунули и в Могилев! А потом в Брянск, Там в Брянске, в госпитале, я почти до конца сентября провалялся. А выписался, через две недели, фашисты в город вошли. Повезло мне опять. Успел ноги унести. А потом меня в Горький на курсы младших лейтенантов направили. Я еще до войны десятилетку успел закончить. А в феврале сорок второго, кубик на петлицы привинтили и на Северо — Западный фронт! Под город Холм. Там я до ноября и провоевал взводным. Пока меня в ногу не ранило. Потом полгода в госпитале в Уфе, потом комиссовали меня. Негодным я оказался к строевой. До сих пор, как видишь, хромаю. Вот и вся моя война. Славы в ней немного было. Такое тебе в кино не покажут. Я уже после войны хотел разыскать хоть кого ни будь с кем воевать начал, никого не нашел! Почти все без вести пропавшие. А сейчас думаю, что всего моего полка, наверное я один живой и остался. Поэтому и не люблю ни вспоминать войну, ни на сборища эти ветеранские ходить. Как увижу иного с иконостасом, до яиц, значит тыловая или штабная крыса. Нас на передке наградами то не очень баловали.