Рассвет над Эдемом

Кай смотрел в планшет, пытаясь настроить систему связи. Пальцы двигались медленно, непривычно, швы натягивались и мешали, но он упрямо продолжал. Занимался тем, что привык делать до Игр, работая на Сопротивление. Батиста был против, качал головой, говорил что-то про «режим и восстановление», но Кай настоял на своем. Он не привык лежать и втыкать в потолок, считая трещины на бетоне.

Швы на плече и боку медленно затягивались. Рана на боку ныла при каждом глубоком вдохе, нога неприятно пульсировала — особенно к вечеру, когда мышцы уставали даже от такой простой нагрузки, как поход в уборную. Но это уже была не та боль, которая валит с ног. Он мог вставать, ходить. Мог даже, наверное, бежать, если сильно приспичит.

И каждую ночь, когда лазарет погружался в тишину и медики расходились по постам, больные затихали, и только вентиляция гудела ровно и убаюкивающе, он думал об о том чтобы встать, натянуть куртку и уйти. Он не умел прощаться и объяснять, не умел говорить слова, которые ждут. Он умел только исчезать.

Но каждое утро он просыпался и видел ее. Элли приходила рано, приносила завтрак, настоящую кашу, а не синтетическую баланду, садилась на край кровати и смотрела на него своим цепким взглядом.

— Ты думал сбежать? — спросила она как-то без всякого предисловия.

Кай замер с ложкой у рта.

— Думаешь, я не знаю, что ты каждую ночь проверяешь, не уснула ли я? — Элли усмехнулась, но без горечи. — Кэтрин вчера сказала, что я выгляжу как привидение. Спросила, почему я не сплю. Знаешь, что я ответила?

— Что?

— Что боюсь, что если засну — ты уйдешь.

Кай положил ложку. Медленно, очень медленно, чтобы не спугнуть этот момент.

— Я же не ушел, — сказал он.

— Но пытался.

Элли смотрела на него долго, не отводя глаз. Потом протянула руку и коснулась его щеки — там, где ссадина уже почти зажила, оставив тонкую розовую полоску. Внезапно она наклонилась и вдруг поцеловала его. Легко, почти невесомо, хотела уже отстраниться, потянулась назад, но Кай не отпустил.

Его здоровая рука легла ей на затылок, пальцы запутались в ее волосах и он притянул ее ближе, и их губы встретились снова уже не осторожно, а жадно и глубоко.

Тут же бок пронзила острая вспышка. Он замер на секунду, скривился, но не разжал объятий. Только выдохнул глубже, пережидая боль, и продолжил целовать медленнее, осторожнее, но не отпуская.

Элли чувствовала, как напряглись его мышцы под ее ладонями, как он задержал дыхание на мгновение, хотела уже отстраниться, спросить, не больно ли, но поняла, что он не позволит. Не сейчас.

Когда он наконец оторвался от ее губ, оба тяжело дышали.

— Ты… — прошептала она. — Ты себе бок порвал, псих.

— Не порвал, — ответил он хрипло. — Просто… напомнило.

— О чем?

— О том, что я жив.

Она усмехнулась, все еще не открывая глаз.

— Дурак.

Кай обнял ее крепче и уткнулся носом в ее макушку.

— Не уходи, — прошептала она.

— Не уйду, — ответил он.

Глава 39

Кай опустился на колени перед маленьким холмом, между ржавой оградой бывшего склада и чахлым деревцем. Никакого камня, только кусок арматуры, согнутый в простой крест. Он воткнул его сам, когда закапывал сестру в мерзлую землю, ломая ногти и не чувствуя боли.

Он просто смотрел на землю и пытался вспомнить. Не ее лицо, его он помнил слишком хорошо. А то, что прячется за ним: смех, голос, руку, сжавшую его пальцы перед тем, как он ушел в «Псы», но назло лезли воспоминания ее ладони, сжатую в кулак с чипом и лицо залитое кровью. Память прячет некоторые вещи сразу, как только становится слишком больно. Другие — никогда.

Кай достал из кармана цветок из оранжерее Эдема. Лепестки уже пожухли, но цвет не потеряли. Он положил его на холмик, рядом с ржавым крестом и придавил стебель камнем, чтобы не унесло ветром.

Элли подошла ближе и опустившись на колени рядом взяла его руку в свою.

Они долго сидели так, глядя на арматурный крест, на чахлое дерево, на серое небо, набирающего цвет.

Над Эдемом занимался рассвет. Не тот, который показывали в голографических роликах, с идеальными лучами, пробивающимися сквозь стерильный купол, а настоящий. Неровный, с грязно-розовой полосой над горизонтом, которая расползалась, как старая рана.

Алый рассвет. Такой, каким он бывает только здесь, во Внешних секторах, когда дымка от мусоросжигателей смешивается с гарью и копотью, окрашивая небо в цвет запекшейся крови.

Где-то вдалеке все еще горели огни. Не те, победные, что включают после триумфа, а судорожные, мигающие: аварийные генераторы, дроны, потерявшие управление, системы которые продолжали работать, даже когда их хозяева уже мертвы.

— Изменится что-нибудь? — спросила Элли, нарушив молчание.

— Не знаю.

— Мы не спасли мир, — сказала Элли кивнув.

— Нет. Мы просто показали его без маски. Этого разве не достаточно?

Элли посмотрела на горизонт, на могилу, на его руки, перемотанные бинтами. Потом перевела взгляд на цветок, который он положил на холмик.

— Когда я была маленькой, — сказала она, — мама говорила, что после войны всегда наступает не мир, а тишина. Я тогда не понимала разницы, думала, это одно и то же.

— А сейчас?

— Сейчас понимаю. — Элли сжала его пальцы. — Тишина — это просто перерыв. Люди успевают выдохнуть, оглядеться и похоронить своих мертвых, а потом снова начинают убивать друг друга.

Кай кивнул, соглашаясь, она права. Он видел это в секторах, которые «зачищал» как «Пёс». Видел в глазах людей, которые теряли все и тут же начинали заново, чтобы потерять снова.

— Но… — Элли посмотрела на Кая, — в этой тишине часто случается что-то, ради чего стоит продолжать.

Они встали. Кай — медленно, опираясь на здоровую руку, чувствуя, как колени затекли от долгого сидения на холодной земле. Элли подхватила его под локоть, не спрашивая, нужно ли. Он стряхнул пыль и грязь с коленей, она — с куртки. Перед тем как уйти, Кай остановился. Посмотрел на холмик еще раз и обняв Элли потянул ее к байку, что стоял недалеко от покосившегося забора. Старый, видавший виды, с облезлой краской и подтеками масла на двигателе. Его пригнал еще позавчера один из бойцов Батисты, сказав: «Держи, пригодится».

Она не спросила, куда они едут. Просто села сзади, обхватив его за пояс, и прижалась щекой к его спине.