Обратный отсчёт 2

— В казну, — отрезал я. — За малую долю. Процентов двадцать дам. Тогда выпущу из тюрьмы фигурантов. И чтобы ноги их в России не было.

— Но суд…

— В Черевина стрелять — о присяжных не вспомнили. Так и у нас револьверы найдутся!

У барона от моих слов голова кругом. Взгляд унесся куда-то вдаль. Поди вспомнил, как из Испании евреев выгоняли без порток.

— Успокойся. Я драконовских законов не хочу. Консенсус с властью — это понятно?

— Понятно, государь.

— Вот и ступай и передай своим. Хотите в Империи жить под охраной закона, соблюдайте ее законы. А если нет, получите государственный беспредел. Я все сказал!

Униженный и раздавленный Гинцбург уполз из Зимнего зализывать душевные раны. Понес горестную весть родственникам банкиров. Что может быть ужаснее для еврея, выбившегося из низов, чем потеря капитала?

А чтобы до барона и его соотечественников дошло, что шутки кончились, наутро появился указ. Все ждали амнистий по случаю моего тезоименитства, а получили хук справа и апперкот слева.

Несколько губернаторов сняты с должности и заключены под арест на период следствия. Помимо протекции железнодорожному жулью сенатские ревизии выявили вопиющие случаи превышения власти.

Генерал Перовский, отец террористки Софьи, отправлен в деревню, лишившись всех постов и пенсий. То же случилось с генералом Тригони, с семьей тестя Желябова, сахарозаводчика, и многими другими. Одним словом, ЧСИР на минималках.

И в том же указе перечислены еврейские семьи, подлежащие высылке за пределы империи — за участие их отпрысков в гнуснейшем преступлении против помазанника божьего.

Отдельным пунктом шли известные всей России фамилии владельцев банков и железных дорог, армейских поставщиков и их подельников в генеральских погонах (великих князей я не решился трогать). Эти нелюди обвинялись в покушении на основы государства и создании противозаконных сообществ.

Их ждал суд Особого присутствия Правительствующего Сената, лишение всех чинов, наград и достоинств, полная конфискация имущества и ссылка в край, куда Макар телят не гонял. Если, конечно, адвокаты не отмажут, в чем я искренне сомневался. Черевин собрал и продолжал собирать убойную доказательную базу. Есть обоснованная надежда, что сведем на нет бюджетный дефицит будущего года. А всего-то лишь нужно проявить волю.

«Шутки кончились, решительность правительства в борьбе с казнокрадством превосходит самые смелые ожидания», — с восторгом заголосила пресса, тут же позабыв о политических жертвах «кровавого режима» и мучениках за святую свободу.

«Разложить наше ворье на чурбаках у кремлевской стены и голов прилюдно лишить», — неистовствовал Катков, ни на кого не оглядываясь.

Идея неплохая, но уж крайне радикальная. В Европах не поймут.

Я так устал от этой котовасии, что требовалась передышка.

Цесаревич тонко уловил этот момент и позвал меня в Гатчину на рыбалку, которую обожал больше охоты. Мы здорово сблизились за последние месяцы, и это приглашение, как лакмусовая бумажка, показало, что семейный кризис остался позади.

Эта страсть к рыбалке позже, уже в бытность Саши на престоле, подарила истории мем: «Когда царь ловит рыбу, Европа может подождать».

Но мало кто знал, что его подлинной страстью была не удочка, а лучение щуки. Этой забаве он отдавал себя всего без остатка, когда выпадала возможность. Выходил за полночь на лодке и бил острогой одну рыбу за другой до рассвета, умудряясь загарпунить до пятидесяти штук. Не только на гатчинских озерах, но в Дании, куда часто ездил.

Ночная гладь воды под светом звезд была похожа на черное зеркало. Парковый лес на берегах в темноте выглядел таинственно и незнакомо. Величавая тишина, еле-еле нарушаемая осторожным плеском весел и шорохом падающих листьев, дарила ощущение полного покоя.

Я поерзал на банке, устраиваясь поудобнее. Влажная прохлада норовила забраться под шинель, и термос с горячим чаем невольно притягивал глаз. Сентябрь как-никак. Но есть свой плюс. Вода не парила, оставалась прозрачной — то, что нужно для лучения щуки.

Вместе с егерем, который будет светить факелом, на носу лодки стоял Саша в фуражке, светлой тужурке и широких штанах, заправленных в сапоги, — он заодно демонстрировал мне придуманную им новую форму. Трехметровую острогу сын ласкал в ладонях так, как держат что-то особенно дорогое — так дети хватаются за любимую игрушку.

Ко мне лицом сидели на веслах Шереметев и еще один офицер, фамилии которого не запомнил. Адъютант Саши смотрел на меня странно. Словно порывался что-то сказать, сдерживаясь из последних сил.

Мне это не нравилось. Но страха не было. Спокойствия придавал сидевший за спиной мой телохранитель, поручик Домерщиков. Его я особо привечал — после того, как он с Юрьевичем в карте жизнью рисковал на Екатерининском канале и отстреливал бомбистов.

— Поджигай, — одними губами приказал сын.

Вспыхнул факел. Маленькое рукотворное солнце поплыло впереди лодки, притягивая рыбу на поверхность и ослепляя ее.

В мгновение все переменилось. Таинственная тихая красота ушла. Саша ударил в воду внезапно, как гитарист по струнам. Разрывая тишину и водную гладь. Выдернул острогу. На хитром лезвии билась огромная, как мне показалось, щука.

Ее ловко скинул с железа егерь. Что-то проделал — и сильное тело рыбины обмякло, прекратив трепыхаться.

Егерь, не тратя зря время, тут же склонился над водой, вытягивая факел вперед. Шереметев с напарником шевельнули веслами, и лодка скользнула дальше, чтобы вывести Сашу на новую добычу.

Еще удар.

Острога ворвалась в воду как игла швейной машинки.

Раз — и нырнула.

Вынырнула — новая добыча.

Еще и еще.

Саша работал как автомат, выглядывая малейшую тень. Он не рыбачил в прямом смысле этого слова, не расслаблялся. Напротив, мощное тело все время в работе — лучение требовало и ловкости, и немалой силы. Лопатки двигались, создавая затейливый рисунок борьбы с жертвой. Скрутился, распрямился. Выдернул. Подался вперед, вглядываясь в прозрачную воду.

Краткий проблеск стального наконечника, всплеск. Круги на воде. Трепыхание пойманной щуки. Блеск тусклого серебра чешуи в ярком золоте пылающего факела. Шлепок — туша не меньше килограммов пяти бьет в дно лодки. Резкий запах азарта. И легкий болотный аромат, усиливающийся по мере накопления добычи.

— Устал! — признался Саша через несколько часов. — Отдохнем или кто-нибудь меня сменит? Ты, папа, как?

— Лучше на берегу у костра посидим.