Мой опасный магнат

Глава 29. Медленно

Дрейк Зартон.

Отстраняюсь, чтобы видеть её. Плавно вторгаюсь в неё снова, внимательно всматриваясь в её лицо.

Погружаюсь ещё. И ещё. Медленно. Осторожно. Размеренно. Наблюдая, как последние отголоски боли на её нестерпимо красивом лице уходят, сменяясь чистым наслаждением.

В этот миг приходит решение. Заполоняет сознание, заглушая всё.

Не знаю, что это со мной, как это возможно, но никогда не врал себе. И сейчас не буду.

Сделаю всё в моих силах, чтобы она никогда больше не испытала боль.

Это решение помогает… Продолжаю двигаться — медленно.

С чудовищным, титаническим усилием воли, заставляя своё тело, созданное для грубой силы и яростного темпа, двигаться с непривычной, мучительно медленной плавностью.

Каждый толчок сдержан. Каждое движение предельно осторожно.

Я прислушиваюсь к каждому её вздоху, к малейшему изменению в её теле, готовый тут же остановиться, если снова увижу даже тень боли на её лице.

Мой хвост парализован этим новым законом. Он лежит неподвижно, все шипы спрятаны, жало втянуто.

Целую её снова. Не так, как самку своей расы — сильно, грубо, вызывая на поединок телами и хвостами.

Нет. Здесь другое. Неведомое. Я мягко целую её шею, плечи, ключицы, и губы мои касаются кожи с такой осторожностью, будто она из лепестков, что вот-вот осыпятся.

Сдерживаю желание кусать, оставлять метки — инстинкт, сидящий в крови каждого рихта. Вместо этого я просто дышу её запахом, впитываю его, легко касаюсь, и этого достаточно, чтобы… испытывать ни с чем не сравнимый кайф.

На её же лице — удовольствие и жажда большего.

Под действием каудала, её собственного возбуждения и моих немыслимо осторожных движений, Алекс совсем расслабляется. Дыхание становится глубже, ровнее.

Её губы приоткрываются, и из них вырывается тихий, томный стон.

Неожиданно этот звук становится для меня большей наградой, чем любая победа на поле боя или самый выгодный контракт.

Первый раз. В вентиляционной шахте. На решетчатом полу. После падения.

Мысли, которые должны вызывать новую волну ярости, теперь подпитывают мою решимость.

Так быть не должно. Но раз уж так вышло… Космос свидетель. Я сделаю всё, чтобы она запомнила это не болью и страхом, а удовольствием. Чтобы её первым воспоминанием об этом была не грязь и металл, а то, как её тело ответило. Как оно горело. Как отдавалось.

Именно это становится сейчас единственной значимой вещью во вселенной. Жизненно важной. Более ценной, чем следующий вдох.

Я изменяю и ускоряю ритм, нахожу тот, на который она откликается лучше всего — не глубокий и мощный, а более плавные, сдержанные, прочувствованные проникновения.

Моя рука скользит между наших тел, находит большим пальцем клитор, и я чувствую, как она вся вздрагивает, и новый, сладостный стон срывается с её губ.

Я ласкаю её, руководствуясь не своим опытом, а её реакциями, каждый раз, когда её тело сладко сжимается вокруг меня, отмечая это в памяти как победу.

Продолжаю бороться с собой каждую секунду. С инстинктом погрузиться глубже, двигаться быстрее, захватить, обладать по-настоящему.

С дикой, рихтовской частью себя, которая рвётся на свободу.

Но я загоняю её в самые глубины, натягивая волей так туго, что почти слышу скрип собственных сухожилий.

Эта борьба изматывающая, болезненная в своём роде. Но она того стоит. Ведь сейчас Алекс дрожит подо мной в нарастающем, безудержном наслаждении.

Когда её тело вдруг напрягается, выгибается, и она вскрикивает, уткнувшись лицом мне в шею, я чувствую, как что-то внутри меня разжимается.

Не просто физическое напряжение, а та железная оболочка, в которую я сам себя загнал. Ледяной зажим воли, сковывавший каждый мускул, вдруг лопается, как тонкая плёнка, и высвобождает то, что было внутри.

Справился с собой.

Я могу это контролировать.

Не как надзиратель, заковавший зверя в цепи. А как укротитель, нашедший гармонию с дикой силой внутри себя.

Уверенность приходит: я могу дать ей свою силу, не сломав её. Могу дать страсть, не причинив боли.

Это открытие — освобождение, острее любого оргазма.

Алекс содрогается подо мой, цепляется за плечи, кончает так, что я чуть снова не теряю контроль.

Но я не срываюсь. И не прекращаю движение.

Наоборот. Всё во мне меняется. Ритм. Качество движения. Из сдерживаемого оно становится… естественным. Бесконечно плавным.

Нет больше резких толчков, только непрерывное, глубокое, волнообразное скольжение.

Мне больше не нужно бороться. Моё тело само находит этот новый ритм — древний, как само море, и нежный, как её дыхание.

И тогда на меня обрушивается… неимоверный кайф.

Такого со мной ещё не было. Никогда.

Это не то яркое, взрывное наслаждение, что я знал. Не яростный всплеск, после которого следует опустошение.

Глубокое, всепоглощающее блаженство. Оно течёт по мне тёплой, густой рекой, наполняя каждую клетку.

Каждое неспешное размеренное движение в её горячей тугой глубине, каждый её тихий, захлёбывающийся стон в ответ — всё это складывается в ощущение невероятной, ослепительной правильности.

Любуюсь моим сокровищем.

Её лицо, залитое румянцем, с полуприкрытыми глазами, в которых ещё плавают отсветы недавней вершины. Губы, влажные, приоткрытые. Растрепавшиеся рыжие волосы.

Она ослепительно прекрасна. В своей хрупкости, в этой невероятной, человеческой уязвимости, в полном доверии, с которым сейчас отдаётся мне, вызванным мною волнам удовольствия.

Её запах теперь не просто феромон, сводящий с ума.

Он… её суть. Сладкий, пряный, с нотами чего-то чистого и звонкого.

Я падаю в него с головой. Позабыв про всё. Про вентиляционную шахту, про задание Кайса.

Моё тело движется само, повинуясь этому новому, глубокому знанию.

Оно знает, в каком темпе и как глубоко погружаться, чтобы она стонала громче. Когда замедлиться, давая ей накопить напряжение, и когда снова ускориться, увлекая за собой.

Мой хвост… он оживает по-новому. Ласкает её. Плавно скользит по её изящному тонкому телу, обвивая, вырисовывая в чувствительных местах мягким, без шипа, кончиком нежные круги, заставляя её вздрагивать и прижиматься ко мне сильнее.

Хвост становится продолжением моей новой нежности, ещё одним способом усилить удовольствие.

Да, её наслаждение становится для меня самым беспощадным, самым опьяняющим афродизиаком похлеще самого забористого каудала.