Приют повышенной волшебности

Оладушек в ее руках вдруг шумно, совершенно неприлично для своего размера отрыгнул воздух, изумленно мяукнул и завозился: пусти, там братья с сестричками, там интересно.

— Мне откуда знать, не у меня рентгеновский взгляд.

— Но ведь он не светится, значит, все?

— Значит, все — подтвердила абиссинка, — а еще именно "значит, все" подумал Зевс, когда сделал лужу.

Девушка посмотрела в вольер Зевса, он виновато сидел в дальнем углу, а в другом углу, поближе, были последствия того, что она вовремя не выгуляла и не покормила животных.

— Ох ты ж… — Рита выпустила повеселевшего Оладушка к его банде и взялась за работу.

Работа — вот что всегда возвращало ее на землю. И сейчас, после дня, в котором были смерть, богиня и чудеса, земля возвращалась через самые простые вещи.

Вечерний выгул вышел длинным и странно счастливым. Да и, по правде, ночным, а не вечерним. Синева уже загустела окончательно, над лесом взошла луна — желтая, в полщеки, — и тропинка вдоль опушки лежала в ее свете, как выцветшая лента. Первой гуляла Жучка — и Рита всю прогулку не могла отвести от нее глаз. Старая собака шла не своей всегдашней шаркающей походкой, а бодро, пружинисто, дважды — Рита не поверила глазам — перешла на рысь и один раз попыталась погнаться за ночной бабочкой.

Где-то в глубине леса размеренно, сонно поскрипывала какая-то птица, вокруг витал лесной, влажный запах.

— Ты только не молодей слишком резко, — попросила Рита, глядя, как Жучка азартно раскапывает мышиную нору. — А то люди спросят, что я с тобой сделала. А мне нечего ответить. Мне, честно говоря, самой страшновато.

Потом гулял Зевс — прощенный за лужу и потому особенно ликующий. Потом Батон. Зевс словно почувствовал, что если он полезет к Батону с дележкой территории, то теперь битву можно и проиграть, потому даже не пытался задирать рыжего пса, проходя мимо его вольера.

С Батоном Рита дошла до опушки и — решилась. Достала из кармана худи припасенный целлофановый пакет, тот самый, страшный, шуршащий. Сердце у нее колотилось, кажется, громче, чем шуршал пакет.

Батон повернул голову на звук. Посмотрел на пакет. Понюхал воздух.

И зевнул.

Во всю пасть, с подвыванием, с финальным клацаньем — зевнул на заклятого врага всей своей жизни и отвернулся изучать пень, в котором явно происходило что-то более интересное.

Рита стояла на опушке, прижимала к груди пакет и ревела в голос — второй раз за вечер, уже неизвестно который раз за день, но теперь совсем, совсем по-другому.

Вернувшись, она наконец-то накормила всех — "симфония" по случаю позднего ужина исполнялась в сокращенной, но пылкой редакции, — сменила воду, почистила лотки, подсыпала наполнителя. Двор постепенно стихал: брякнула последняя миска, вздохнул в будке Батон, устраиваясь. В кошачьих вольерах шла тихая возня отбоя. Запах каши в этот вечер сменился запахом корма, опилок и ночной влагой.

— Сегодня же приготовлю вам кашу, вкусную, наваристую, — клятвенно пообещала девушка и двинулась в сторону крыльца, с которого за ней нетерпеливо наблюдала совсем не любившая ожиданий абиссинская кошка.

Над СНТ Ромашково стояла та особенная августовская тишина, в которой слышно, как на трассе за лесом идет одинокая фура.

Только тогда, присев наконец на ступеньку крыльца, чтобы передохнуть на свежем воздухе, Рита увидела в телефоне пропущенные звонки. Мама. Двенадцать штук. И десять от папы. Звонки были в течение всего дня. А она даже не заметила их, в возбуждении хватаясь за телефон, чтобы погуглить анатомию собак.

Почти одиннадцать вечера, последний звонок был десять минут назад.

Она долго смотрела на экран. И кляла свой постоянно выключенный звук. А еще ощущала себя на месте ветеринара, которому сегодня пришлось звонить ей, Рите, с той новостью, которую сейчас предстояло сообщить маме. Потом набралась смелости и позвонила.

— Мам. Привет…

— Дочка! Ты чего трубку не берешь? Мы изволновались все! Отец вбивает в навигаторе твое Цветочково и не может найти. Забралась в глушь, которой даже на карте области нет…

— Ромашково, мам.

— Ох, точно — мама замолчала, вздохнула. Рита знала, что мама не решается задать вопрос. Потому ей придется брать на себя в этом разговоре ведущую, взрослую роль. Ведь в потере животных Рита точно была опытнее и взрослее.

— Мам… Матильда не выжила. Это имя, я его дала тому щенку. Ночью, после операции ее не стало. Врачи сделали все, я… мы не успели просто, слишком поздно ее нашли. — Она слушала, как мама тихо ахает и зовет отца, и говорила дальше, ровно, только пальцы свободной руки теребили шнурок худи. — Нет. Нет, мам, вы все правильно сделали. Вы ее услышали. Она покинула мир не одна в кустах, а после того, как за нее боролись, о ней позаботились. В конце концов, последние часы она провела под обезболом. Это… это важно, поверь мне, я знаю, что говорю.

Мама говорила долго. Про то, что папа расстроился и весь день завтра промолчит. Про то, что она теперь понимает, "как ты там с этим живешь, Риточка". И потом, осторожно:

— Риточка, может, приедешь к нам? Посидим, поговорим. Или… хочешь, мы сами к тебе приедем? С папой. Посмотрим наконец, как ты там устроилась. Твоих… всех посмотрим. Клепочку навестим, какая-никакая, а она наша внучка. И мы просто уже хотим тебя обнять.

Рита отняла трубку от уха и секунду смотрела на нее. За два года — ни разу. Ни единого раза мама не предлагала приехать в приют, настаивала на встречах только на их, родительской территории.

— Приезжайте, — сказала она. — В среду? В среду я после обеда свободна… ну, относительно. Я вам всех покажу. У меня, между прочим, есть пес, который наполовину золотистый ретривер. Папе понравится, я помню, когда еще была маленькая, он хотел такого пса. Да в квартире так и не решился заводить.

Договорились на среду. Рита посидела еще, глядя на темные вольеры. Потом пошла в дом, первым делом поставила вариться обрез и куриные шеи на бульон для каши. Разогрела остатки супа бабы Зины — последние, со дна банки, самые густые, — и съела их прямо у плиты, стоя, с хлебом, чувствуя, как с каждой ложкой возвращаются силы, вытянутые сегодняшним золотым светом.

Клеопатра получила свой поздний гастро-ужин и снизошла до него без комментариев. Кошка была необычно молчалива, хоть и находилась рядом с Ритой. Когда каша уже была почти готова, абиссинка все же высказала то, о чем думала все это время.

— Женщина, младше меня на несколько тысяч лет, назвала меня, древнюю богиню, внучкой. Это совершенно… неправильно.

— Так ты слышала разговор?

— Конечно слышала, я же не глухая. Какая же все-таки ерунда…

— Так ты же сама звала себя моей доченькой, ну, когда звучала только в голове.

— Это другое, это ты приучила. Шептала постоянно "доченька моя" "доченька" вот я и… привыкла.

— Разве тебе неприятно то, что мама сказала?

— Приятно, — ответила кошка, после минутного раздумья, и все же сузила глаза — сокращение "Клепочка" звучит оскорбительно для моего царственного имени. Мне это не нравится.

— Привыкай, бабушки часто дают смешные прозвища внукам.

Уже в постели, с ноутбуком на коленях, Рита сделала последнее дело этого невозможного дня: открыла объявления приюта.

Нашла Джокондино: "…пожилая кошка, слепая, хронические проблемы с ЖКТ, ищет самые терпеливые руки…" Стерла. Напечатала: "Сиамская кошка восьми лет, спокойная, невероятно мудрая. Без проблем со здоровьем. В корме ограничений нет, но важно выбирать качественный, как и для любого питомца." потом подумала и добавила, улыбаясь: " Смотрит в душу прекрасными синими глазами".