Страница 55 из 72
Но других вариантов у меня не было. С монстром, внутри которого находится печать, надо разобраться здесь и сейчас. Эта печать входит в общую цепочку, и если ничего не сделать – я потеряю и свой лес. Причём ещё раньше, чем его захватит Тенелист.
Я медленно, по-прежнему подавляя ауру, обошёл дуб по широкой дуге. Нашёл место, где корни уходили в землю глубже всего – старая опорная система ещё здорового дерева. Через неё связь с почвой была самой прочной. Через неё и потяну.
Опустился на колено. Прижал ладони к земле рядом с корнем. Закрыл глаза. Нащупал вибрацию – тот самый беззвучный мотив, которым я пел для лиственниц. Только теперь всё было наоборот.
Дуб меня почуял. Стоило мне коснуться его системы корней, как он взревел вибрацией, от которой задрожала земля. Корни рванулись ко мне.
Я не двинулся с места. Если сейчас разорву контакт, то второго шанса не будет.
Ближайший корень ударил в землю в полуметре от моего колена. Комья грязи полетели в лицо. Я не шелохнулся. Тянул магию Шатунова из дуба.
Я чувствовал, как она входит в мои каналы и они от неё сжимаются. Неприятно, но терпимо. Главное – не торопиться. Не рвать, а тянуть. Равномерно, как сматываешь нитку с клубка.
Дуб замедлялся. Его удары становились тише, корни – вялыми. Багровые трещины на коре тускнели, из алых превращаясь в бурые. Я забирал из него то, что влил Шатунов, и дерево, лишаясь чужеродного топлива, теряло силу двигаться.
На середине процесса я понял, что переоценил свою выносливость. Чужая магия накапливалась внутри, и я не успевал её рассеивать.
Каналы ныли, в висках стучало, а перед глазами начинали плыть пятна.
Я сбросил часть чужой энергии в землю под собой. Чужая почва неохотно приняла. Заскрипели корни мелких деревьев вокруг поляны. Трава под моими ладонями пожелтела и высохла – магия крови убивала всё, к чему прикасалась. Но мне стало легче. Можно продолжать.
Последняя порция далась тяжелее всего. Просто магия крови в сердцевине дуба, рядом с самой печатью, оказалась плотнее. Шатунов, видимо, вложил туда максимум, надеясь, что именно оно «починит» барьер. Я тянул эту дрянь по капле, как вытаскивают занозу из-под ногтя, стараясь не повредить то, что под ней. Саму печать.
Когда последний сгусток чужой магии вышел из ствола и рассеялся в воздухе, дуб замер.
Тишина наступила так резко, что у меня зазвенело в ушах. Корни обмякли и бессильно легли на землю. Ветви безвольно повисли. Ствол затрещал, медленно накренился и начал падать.
Удар о землю прокатился по поляне глухим, тяжёлым эхом.
Несколько секунд ничего не происходило. Только пыль оседала и сухие листья кружились в воздухе.
А потом лес забрал его.
Листья соседних деревьев набросились на ствол. Мох пополз по коре, затягивая трещины. Мелкие корни выбрались из земли и оплели мёртвого гиганта, утягивая вниз, в почву. Грибы проклюнулись – белые шляпки, похожие на крохотные фонарики. За считанные минуты дуб превратился в невысокий холм, покрытый мхом.
Лес Шатунова, пусть и под воздействием аномалии, ещё помнил, как хоронить своих.
Щит вокруг Лизы мигнул и рассеялся. Она выскочила, подбежала. Схватила мои руки – и замерла, увидев ладони. Ожоги, красные, вздувшиеся. Лопнувший сосуд в глазу. Лицо, мокрое от пота и крови.
– Дурак, – сказала она ровным голосом. Руки уже работали: мазь, бинты, пропитанные мятой.
– Благодарю за диагноз, – прохрипел я.
– Каналы обожжены чужой магией. Дни, может, неделя на восстановление. Ты хоть понимаешь, что…
– Лиза.
Она замолчала. Подняла глаза.
– Спасибо, что ты здесь, – сказал я.
Она моргнула и отвернулась. Молча продолжила бинтовать. И только через минуту, не поднимая головы, сказала:
– Не благодари. Лучше объясни, что с печатью. Она была внутри этого монстра.
Я посмотрел на дуб в двадцати шагах от нас. Крепкий, здоровый, с густой кроной. Единственное по-настоящему живое дерево на этой поляне.
– Смотри сама. Возьми линзу, – улыбнулся я.
Лиза достала артефакт и приложила к глазу. Повернулась к дубу.
И выпучила глаза так, что я испугался за артефакт – казалось, он сейчас вылетит из глазницы.
– Она… там?! Внутри?! – Лиза опустила линзу, посмотрела на меня, снова подняла линзу, снова посмотрела. – Она переселилась?!
– Печати не умирают, пока есть хоть одно живое дерево рядом, – я позволил себе улыбнуться. – Когда якорь погибает, магия ищет новый дом. Цепляется за жизнь. Это свойство древних печатей – они упрямее любого друида.
Золотистое свечение внутри нового дуба разгоралось. Ничего общего с багровой агонией блуждающего монстра.
– Осталось подзарядить, – я поднялся.
Ноги не слушались. Мышцы дрожали. Но я подошёл к дубу и прижал забинтованные ладони к тёплой коре.
Закрыл глаза.
И отдал всё. Каждую каплю маны.
Золотое свечение вспыхнуло, побежало по коре волнами. Земля вокруг дуба ожила: трава позеленела, пробились цветы, мох на камнях налился изумрудом. Барьер восстанавливался – невидимый, но ощутимый. Давящая тяжесть аномалии отступала, как тьма от фонаря.
Когда я отнял руки, ноги подломились. Я сел на землю, привалившись спиной к стволу. Маны во мне больше не осталось. Я не чувствовал даже собственного дара. Только тишину внутри.
Лиза дала мне в руки горькую настойку, которую я сразу выпил. Артефакт в её груди засветился. Она делилась своей энергией – крохами, но мне хватило, чтобы мир перестал плыть перед глазами.
– Можешь идти? – спросила она.
– Медленно, но могу.
– Тогда пошли. Нам нужно возвращаться на тракт.
Обратный путь дался тяжело. Я опирался на Лизу и ненавидел каждый шаг, который делал не своими силами. Она молчала. Просто шла рядом, подставив плечо. И в этом молчании было больше поддержки, чем в любых словах.
– Всеволод, – она нарушила тишину, когда до тракта оставалось минут десять. – Здесь могут быть другие печати? В других деревьях?
– Нет, – я покачал головой. – Я бы почувствовал. Да и земли Шатунова для этого не приспособлены. У него никогда не было друида. Этот дуб – единственная печать на всю территорию.
Мы вышли на тракт.
Но здесь вместо тёмно-зелёного автомобиля на дороге стояли три экипажа. Верховые – шестеро, в тёмных мундирах с красной окантовкой. Люди Шатунова. При оружии – двое с ружьями поперёк сёдел, двое с саблями. Лошади переступали на месте, фыркая, словно чуяли неладное.
А в центре, верхом на вороном коне восседал барон Игорь Станиславович собственной персоной.