Страница 36 из 72
– Вы обвиняете меня в нарушении законов? – я окинул взглядом присутствующих. – Так ответьте перед собранием! С каких пор похищение людей, поджог чужих угодий и наём бандитов стали законными методами в нашей Империи?
Шатунов открыл рот, но из его горла вырвался лишь невнятный хрип. Он посмотрел на Бойкова, ища поддержки, но граф теперь смотрел не на меня, а на дрожащего барона.
Игорь Станиславович вдруг хрипло расхохотался. Этот смех, злой и надломленный, заставил баронов вздрогнуть. Он вытер пот со лба и медленно выпрямился, во взгляде промелькнуло торжество загнанного в угол зверя.
– Красиво излагаете, Всеволод Сергеевич. Почти верится, – он обернулся к графу Бойкову, голос его окреп. – Но закон сух, Анатолий Васильевич. Поджог? Это ещё нужно доказать. Списки пропавших? Показания крестьян? Дубровский мог их подкупить. Тумалин мог быть самодуром, но он был владельцем своих земель. А вот поступок Дубровского…
Зараза! Ему нечего сказать по своему делу, так он решил защититься трупом Тумалина. Хочет лишить меня титула и посадить в тюрьму хотя бы за что-то.
Шатунов сделал шаг к центру зала, торжествующе глядя на меня.
– Господа! – прокричал он. – Согласно “Уложению о сословных привилегиях”, вооружённое вторжение в чужое имение с целью захвата людей или имущества, совершённое без участия судебных приставов или жандармерии, трактуется как вооружённый бунт. Как вам такое, а? И не важно, кого он там спасал. Дубровский самовольно перешёл границы, вырезал охрану и убил дворянина. Это государственная измена, граф. Попытка подменить собой имперское правосудие.
В зале повисла тяжёлая, душная тишина. Аргумент был убийственным. Бойков нахмурился, его пальцы нервно застучали по столу. Закон был на стороне Шатунова. Самосуд в Империи карался беспощадно, какими бы благими ни были намерения.
Я почувствовал на себе взгляд Нефёдова. Николай Семёнович подался вперед, его глаза лихорадочно блестели. Он не выглядел напуганным – скорее, он был в восторге от того, как круто повернулся сюжет.
Он крутил в пальцах свою табакерку, и я заметил, как его губы беззвучно шепчут: “Браво”. Он явно ждал, как я вывернусь из этой петли, и его азарт подстёгивал меня больше, чем ярость врага.
– Ну же, друид! – выкрикнул Шатунов, видя мое молчание. – Расскажите нам ещё про свои дубы! Статья сто сорок вторая: лишение титула, конфискация земель и пожизненная каторга за организацию вооружённого налёта. Ваше слово, Всеволод Сергеевич? Или лесные духи не подготовили вас к имперскому кодексу?
Граф Бойков тяжело вздохнул и поднял на меня глаза, в которых теперь читалось сожаление.
– Барон Шатунов прав, Всеволод Сергеевич, – заключил он. – Факт самовольного вторжения на чужую территорию перевешивает ваши обвинения. Если у вас нет законного оправдания этому “походу”, я буду вынужден вызвать конвой.
И тут я ощутил присутствие человека, которого так долго ждал.
Значит, не обманул всё-таки! Не зря я его спас.
Я почувствовал этого человека ещё до того, как тяжёлые створки дверей дрогнули. Воздух в зале, застоявшийся и пропитанный запахом старой бумаги, вдруг всколыхнулся от мощного прилива жизненной силы. Знакомая аура, колючая и стойкая, как молодой терновник, заполнила пространство.
– Конвой не понадобится, – негромко произнес я, и мой голос, казалось, пригвоздил Шатунова к полу. – Закон Империи суров к бунтовщикам, Игорь Станиславович. Но он ещё суровее к тем, кто поднимает руку на высшее сословие.
В этот момент двери зала распахнулись с гулким ударом. Все головы повернулись на звук.
На пороге стоял человек, чьё появление казалось невозможным на этом собрании лощёных аристократов. Изношенный мундир, осунувшееся лицо и костыли, на которые он опирался с достоинством офицера на параде. Его левая штанина была пуста и аккуратно подколота.
Кирилл Евгеньевич медленно, с тяжелым стуком дерева о паркет, проковылял к центру зала.
– Прошу простить мою задержку, господа, – он отвесил короткий, чёткий поклон графу Бойкову. – Отсутствие ноги – досадная помеха для пунктуальности, но веская причина для снисхождения.
Шатунов побледнел, его челюсть медленно поползла вниз. А Нефёдов рядом со мной в восторге хлопнул ладонью по колену, едва сдерживая победный возглас.
– Кто вы такой?! – выкрикнул Шатунов, голос его сорвался на фальцет. – Какое право имеет этот калека прерывать собрание?
Кирилл Евгеньевич даже не удостоил его взглядом. Он смотрел прямо на графа.
– Я тот самый “заложник”, за которым Всеволод Сергеевич пришёл в подвалы покойного Тумалина. Я провёл в клетке этого безумца не один месяц. Меня уже давно считают погибшим. Я видел, как Тумалин мучал людей. Не только мужчин, но ещё и женщин с детьми. Я слышал, как он смеялся, глядя на мои раны. Если бы не Дубровский, сегодня моя семья бы отметила на календаре очередную круглую дату с момента моей “смерти”.
Граф Бойков подался вперёд, вглядываясь в черты вошедшего.
– Позвольте... я знаю это лицо. Ваши глаза... Но фамилия? Вы так и не представились собранию.
– Моя фамилия слишком громкая, чтобы называть её в подвалах маньяка, – Кирилл Евгеньевич горько усмехнулся. – Но здесь, перед лицом закона, скрываться нет смысла. Я – Кирилл Евгеньевич Мещерский.
По залу пронёсся испуганный выдох. Мещерские – дальняя ветвь правящего дома, родственники самого князя Саратовской губернии.
– А теперь о законах, – Кирилл Евгеньевич тяжело опёрся на костыли, и его голос зазвучал сталью. – Согласно “Своду чрезвычайных положений”, любое действие, направленное на спасение члена княжеской семьи или титулованного родственника из незаконного плена, признаётся актом высшей лояльности Империи. Дубровский не “вторгался”. Он выполнял долг каждого честного дворянина – спасал кровь Империи от позора и смерти.
Он обернулся к Шатунову, и тот буквально вжался в спинку кресла.
– Так кто здесь бунтовщик, барон? – спросил Мещерский. – Тот, кто спас родственника князя, или тот, кто покрывал похитителя и жёг леса, пытаясь скрыть следы своих преступлений?
Я посмотрел на Нефёдова. Молодой барон сиял так, будто выиграл в лотерею всё состояние Империи. Ситуация перевернулась окончательно.
Интересно, что же всё-таки на уме у этого Нефёдова? Чудной какой-то… Слушает дело с таким интересом, будто деньги на меня поставил. Любопытный человек. Я бы пообщался с ним при других обстоятельствах.