Страница 24 из 72
Впрочем, одно дело – чучела. Совсем другое – то, что я заметил среди трофеев. На дальней стене, в самом тёмном углу коридора, висели не звериные головы, а человеческие маски. Грубо вылепленные из какого-то тёмного материала, они были закреплены на деревянных подставках. У каждой маски было своё выражение. Ужас. Отчаяние. Мольба. Не знаю, из чего они сделаны, и не хочу знать.
– Он жил здесь один? – спросил я, стараясь не смотреть на маски.
– Почти, – ответил Архип. – Слуги приходили из деревни по утрам и уходили до темноты. Никто не оставался здесь на ночь. По ночам из подвала… В общем, по ночам здесь лучше было не находиться.
Архип вёл нас через дом уверенно, не останавливаясь и не плутая. Мимо кухни с закопчённым потолком, мимо большого зала с камином, в котором ещё тлели угли, мимо библиотеки, забитой книгами и охотничьими картами с пометками.
Наконец он остановился у неприметной двери под лестницей – низкой, тёмной, почти незаметной на фоне деревянной обшивки стены.
– Здесь, – сказал он и сглотнул. – Но будьте готовы ко всему, барин.
Я потянул дверь на себя. Заперто. Толстый засов из кованого железа, два замка и ещё что-то, чему я не мог подобрать определение. Какая-то энергия, слабая, но ощутимая, пульсировала в самой древесине двери, не давая ей сдвинуться с места.
– Руническая печать, – подметила Елизавета. Подошла ближе, провела кончиками пальцев по шершавой поверхности. Прищурилась, наклонила голову. – Грубая работа. Но без ключа или нужной формулы не открыть. По крайней мере, обычным способом.
– Ключ был у него, – Архип мотнул головой в сторону балкона. – На шее носил. Никогда не снимал.
– Обойдёмся без ключа, – ответил я.
Положил ладонь на дверь. Она была сделана из старого дуба – и дуб этот откликнулся мне мгновенно, с такой готовностью, что я даже опешил. Ему не нужны были ни мана, ни приказ, ни уговоры. Он хотел открыться. Хотел выпустить тех, кто был заперт за ним. Все эти годы этот кусок дерева, превращённый в дверь, мучился точно так же, как и те, кого он невольно удерживал.
Я попросил его расступиться. И доски раздвинулись с тихим скрипом, словно дуб вздохнул с облегчением. Замки повисли в пустоте, лишившись опоры. Руническая печать треснула и рассыпалась искрами – она была привязана к структуре двери, а не к проёму. Нет двери – нет печати.
Из подвала повеяло сыростью.
Лестница уходила вниз. Узкая, крутая, каменные ступени стёрты до гладкости бесчисленными шагами.
– Я первый, – сказал я.
Мы начали спускаться. Темнота обступила нас со всех сторон, и я сотворил свет, но не огонь, нет. Велел корню, который пробился сквозь щель в стене, вспыхнуть мягким зеленоватым сиянием.
Биолюминесценция – одно из заклятий, которое я освоил совсем недавно и которое оказалось на удивление полезным. Свет слабый, но достаточный, чтобы видеть, куда ставишь ногу.
Подвал оказался куда обширнее, чем я предполагал. Длинный коридор с низким сводчатым потолком тянулся вглубь, и по обеим его сторонам располагались двери. Пять штук. Все – с тяжёлыми железными засовами, наглухо закрытые.
Сперва я услышал скрип. Потом шуршание и плач.
Елизавета за моей спиной резко втянула воздух. Слава тихо выругался сквозь зубы. Виктор промолчал, но я услышал, как скрипнули его зубы.
Я подошёл к первой двери и отодвинул засов. Это была крохотная клетушка без окон, не больше трёх шагов в длину и двух в ширину.
Там сидел человек. Мужчина – вернее, то, что от него осталось. Худой настолько, что рёбра и ключицы проступали сквозь серую, нездоровую кожу. Грязные волосы до плеч свисали космами.
– Мать честная… – выдохнул Виктор. И в его голосе, обычно ровном и сдержанном, прозвучало нечто такое, чего я раньше никогда от него не слышал. Отвращение.
Вторая дверь. Ещё один пленник. Женщина. Свернулась калачиком в углу камеры, обхватив колени руками и спрятав лицо. Именно она плакала. Когда свет упал на неё, она вскрикнула и попыталась вжаться в стену, закрыв голову ладонями. Ей казалось, что пришёл он. Что Тумалин вернулся.
Третья дверь. Там было двое. Мужчина и подросток лет четырнадцати-пятнадцати. Похожи друг на друга, наверняка отец и сын. Оба едва дышали, лежали на соломе бок о бок.
Четвёртая камера оказалась пустой.
Пятая дверь была последняя. За ней сидел мужчина, который отличался от остальных. Был крепче телом, хотя тоже измождён, – видно, что когда-то обладал серьёзной физической силой. У него не было левой ноги ниже колена. Старая рана, давно зажившая, обрубок обмотан грязной тряпкой.
Он сидел у стены, подложив под спину охапку соломы, и смотрел на нас абсолютно спокойным взглядом. Так смотрит человек, который прошёл через такой ад, что ничто в мире больше не способно его удивить или испугать.
– Неужели подмога? – со скепсисом спросил он.
– Да, – коротко ответил я. – Мы вытащим вас и поможем добраться до ближайшего поселения.
– А я уж думал, что смерть с косой на днях встречу, – усмехнулся он. – А нет, поживу ещё!
Елизавета протиснулась мимо меня и бросилась к женщине во второй камере. Та снова вскрикнула.
– Тихо-тихо, – Лиза говорила мягко, как с ребёнком, которого разбудил кошмар. – Мы пришли помочь. Никто больше тебя не тронет. Слышишь меня? Никто.
Женщина затихла. Не потому, что поверила. Просто обессилела. Слёзы продолжали течь по её впалым щекам, но плакать вслух она перестала.
Я приказал всем корням в стенах подвала засветиться. Зеленоватое сияние залило коридор и камеры, вырвав из темноты лица пленников, и от увиденного мне на мгновение стало трудно дышать. Эти люди провели здесь не дни и не недели. Месяцы. Может быть, годы. Тумалин держал их, как коллекционер держит бабочек – наколотых на булавки, живых, но неспособных улететь.
– Сколько вы здесь находитесь? – спросил я мужчину из первой камеры, присев рядом с ним на корточки. Старался говорить ровно, спокойно. Так, чтобы он понял – ему больше нечего бояться.
Он с трудом выдавливал слова:
– Не знаю… Давно… Очень давно, барин… Я уже со счёту… сбился…
– Мы вытащим всех вас, – пообещал я.
Мы начали выводить пленников наверх. Тех, кто мог идти сам, поддерживали под руки. Тех, кто не мог – несли. У этих людей не было сил даже на разговоры, поэтому мы их не расспрашивали. Этим лучше заняться потом.