Лекарка для Викинга

Глава 26. Камни у двери

Первый камень ударил в дверь так, будто кто-то кулаком стукнул мне прямо в грудь.

Второй — ниже.

Третий заставил Руну вскрикнуть.

Она стояла у полки с чашами, маленькая, перепачканная сажей, с мокрыми от слёз глазами. В руках всё ещё держала чистую ткань, будто тканью можно было защититься от толпы.

Аста схватила её за плечи и оттащила от двери.

— Не стой там!

— Они сломают? — прошептала Руна.

Я посмотрела на доски.

Дверь была крепкой. Коль делал железные петли хорошо. Но за дверью были не просто люди. За дверью был страх, горе и чужая рука, которая умело показывала, куда бросать.

— Не сломают, — сказала я.

Сама не знала, правда ли.

Снаружи кричали:

— Лив! Лив! Лив!

Не Вара.

Лив.

Мёртвая девушка снова стала удобнее живой.

Варвара могла мыть руки, спорить, поить детей по каплям, спасать рожениц и воинов. Лив была ведьмой. Лив была виноватой. Лив можно было утопить, и тогда всем станет понятнее, почему умер ребёнок.

Руна всхлипнула.

— Они думают, ты убила мальчика?

Я посмотрела на неё.

Тринадцать лет. Руки в саже. Глаза взрослые от страха, но всё ещё детские там, где смерть требует ответа.

— Да.

— Но ты держала его до конца.

— Толпа не видела конца. Она видит только могилу.

Новый камень ударил в стену рядом с дверью. С полки упала пустая деревянная чаша и покатилась по полу.

Аста вздрогнула.

— Надо позвать ярла.

— Уже услышал, — сказала Гудрун.

Она стояла у входа в кладовую, между нами и дверью, ведущей в большой дом. Лицо у неё было серое от усталости, но глаза — жёсткие. В одной руке связка ключей, в другой короткий нож. Не для боя, скорее для уверенности. Хотя с Гудрун я бы не стала проверять.

— Где Хальвдан? — спросила я.

— С Торой. И двумя женщинами. Ему велено не выходить.

— Он послушает?

— Нет. Поэтому у двери стоит Бьёрн.

Ну хоть что-то.

Снаружи крик стал громче:

— Ведьму к воде!

У меня спина покрылась холодом.

Тело помнило бухту.

Не память Лив — моя. Холодные камни под ногами, руки за спиной, лица людей, которые уже решили, что смерть женщины будет выглядеть как порядок.

Я шагнула к двери.

Гудрун встала передо мной.

— Нет.

— Я должна сказать им.

— Что?

— Что это болезнь. Что надо кипятить воду. Что умер не потому, что я…

— Они не слушают разум, когда у них мёртвый ребёнок.

— Если я буду молчать, Хравн расскажет за меня.

— Он уже рассказывает.

Она кивнула на узкую щель между досками.

Я подошла ближе, но Гудрун тут же схватила меня за рукав.

— Не к двери.

— Я только послушаю.

— Не к двери, сказала.

Голос у неё был такой, что я остановилась.

Снаружи звучал Хравн.

Не кричал.

Конечно, нет.

Крик — для толпы. Хравну он был не нужен. Его голос шёл ровно, мягко, почти печально, и именно поэтому люди ловили каждое слово.

— Один ребёнок уже ушёл к мёртвым. Сколько ещё вы отдадите женщине, которая говорит, что знает больше богов?

Толпа загудела.

— Она разделила матерей и детей, — продолжил Хравн. — Она велела не касаться больных, будто любовь матери грязнее её рук. Она выливала молоко, отнимала чаши, запрещала старые травы. А теперь ребёнок Олава лежит холодный.

Я сжала кулаки.

Так точно.

Он говорил правду — и выворачивал её до лжи.

Да, я разделяла. Да, выливала. Да, запрещала. Да, ребёнок умер.

Он просто вытащил из всего этого причины, воду, грязь, потерю жидкости, поздний приход, и оставил форму, которую легко ненавидеть.

— Откройте! — крикнул кто-то. — Пусть выйдет!

— Пусть вода решит!

Аста побледнела.

— Они правда могут?

— Могут, — сказала Гудрун.

Очень спокойно.

Слишком спокойно.

Я повернулась к ней.

— Вы не утешаете.

— Утешать буду после того, как выживем.

Руна вдруг сказала:

— Я скажу отцу.

— Нет, — резко сказала я.

— Он придёт.

— Если ты выйдешь, тебя затопчут.

— Но…

— Руна, нет.

Она сжала ткань так, что пальцы побелели.

— Я не боюсь.

— Я знаю. Поэтому и говорю нет.

Её губы дрогнули.

Я подошла к ней и взяла ткань из рук.

— Бояться — не стыдно. Стыдно давать страху держать твою голову вместо тебя. Сейчас твоя голова говорит: стоять дальше от двери.

— А твоя?

Я усмехнулась.

Плохо, криво.

— Моя голова иногда уходит пить чай и оставляет вместо себя язык.

Аста всхлипнула и вдруг коротко рассмеялась. Совсем тихо. На грани плача.

Хорошо.

Смех — значит, ещё не сломались.

Снаружи опять ударили камнем.

На этот раз в маленькое оконце. Кожа, натянутая вместо ставни, дрогнула, крепление сорвалось, внутрь посыпался снег и грязь.

Руна вскрикнула снова.

Аста закрыла её собой.

И во мне что-то оборвалось.

Не от страха.

От злости.

Я рванулась к двери.

— Хватит.

Гудрун перехватила меня обеими руками.

— Назад.

— Там больные дети!

— Знаю.

— Если они ворвутся, они разнесут всё. Воду, ткани, травы. Там Хельга. Там младенец Йорунн может заразиться, если их притащат…

— Поэтому ты не откроешь дверь.

— Я могу им объяснить!

— Нет, Вара. Ты можешь дать им лицо.

Я замерла.

Гудрун держала меня крепко. Ключи на её поясе звенели от каждого нашего движения.

— Сейчас они бьют в дверь, — сказала она тихо. — Если ты выйдешь, они будут бить в тебя. И тогда Эйрик или должен будет убивать своих людей, или смотреть, как они убивают тебя. Не ставь его перед таким выбором.

— Так пусть Хравн ставит?

— Хравн уже поставил.

Вот именно.

Он был снаружи. Спокойный. Чистый. Без крови на руках. Без мёртвого ребёнка в памяти. Словами поднимал людей, а потом скажет: “Я только говорил”.

Я вдруг поняла, почему он опаснее Орма.

Орм бил сам.

Хравну не надо было.

Шум снаружи изменился.

Не стих.

Сместился.

Послышались другие голоса. Грубые. Мужские. Команды. Лязг оружия.

Гудрун отпустила меня.

— Эйрик.

Я подошла к щели у стены, но уже осторожно.

Снаружи, в сером утреннем свете, перед толпой стоял Эйрик.