Лекарка для Викинга

Глава 12. Чужая память

Ночью лечебная кладовая стала моей.

Не по-настоящему, конечно. За дверью сидел стражник. Ключ от кладовой я могла держать только внутри дома. Выйти за порог без разрешения всё ещё значило получить чей-нибудь тяжёлый взгляд, чужую руку на плече и напоминание, что я жива не потому, что свободна, а потому, что полезна.

Но впервые с ледяной бухты у меня было место, где никто не стоял над душой каждую секунду.

Почти никто.

Стены пахли травами, влажным деревом и дымом. На полках лежали свёртки ткани, миски, мешочки, нитки, костяные иглы, несколько ножей, которые я уже мысленно записала в список “непригодно для лечения, зато прекрасно для пыток”. У маленького очага медленно грелась вода. В углу стояла низкая лавка, на которой днём лежал Сигурд, ругался, потел и клялся, что ему уже лучше.

Рука у него пока не ухудшалась.

Хальвдан тоже дышал ровнее.

Сольвейг приходила на перевязку без криков.

Если забыть о Хравне, Асгейре, Орме, красной нити и перспективе тинга, день можно было бы назвать хорошим.

Я усмехнулась сама себе.

У меня явно снизились требования к хорошим дням.

Гудрун оставила мне корзину со старыми тряпками.

— Разбери. Что годится на повязки — отдельно. Что только на пол — отдельно. Что тронешь без спроса — руку откушу.

— Вы или Сколль?

— Я быстрее.

После этого она ушла, но перед дверью остановилась и добавила:

— И не лезь в травы Торы.

— Я просто посмотрю.

— Ты всё “просто” делаешь так, что потом весь дом кричит.

Спорить было бессмысленно.

Я дождалась, пока её шаги стихнут, и всё равно полезла в травы.

Не из вредности.

Ну, почти.

Мне нужно было понимать, что здесь есть. Чем можно промывать, чем обезболивать, чем травить, чем лечить, чем нельзя пользоваться вообще. Местные растения я знала плохо. В современном мире у меня были аптечки, ампулы, инструкции, дозировки, протоколы. Здесь — сушёные стебли, запахи, чужие названия и Тора, которая, если попросить объяснить, сначала съест меня взглядом, потом, возможно, скажет половину правды.

Я развязала один мешочек.

Мята. Или что-то похожее.

Другой — горькая кора.

Третий — трава с резким, почти лекарственным запахом. Я осторожно потерла лист между пальцами, понюхала и тут же отложила. Позже спрошу. Не у Торы — у Гудрун. Или у Асты, если она знает.

Аста.

После того как мне дали кладовую, она стала появляться чаще. Носила воду, ткань, иногда новости. Делала это так тихо, что стражники перестали на неё обращать внимание. В этом была её сила: быть невидимой там, где все остальные хотели казаться важными.

Я перебрала ткань. Потом чаши. Потом костяные иглы.

Одна из них лежала отдельно, в маленьком кожаном мешочке, который Гудрун, кажется, принесла вместе с вещами, отданными мне после переезда из пристройки. Я не сразу узнала его.

А потом пальцы сами замерли.

Мешочек Лив.

Тот самый.

Эйрик забрал его после допроса. Значит, вернул? Или Гудрун выпросила? Или просто не понял, что именно отдаёт?

Я медленно взяла мешочек в руки.

Кожа была мягкая, старая. На шнурке — узел, завязанный небрежно, но крепко. Внутри сухо шуршали травы. Я высыпала содержимое на ткань: несколько стеблей, камешек с руной, обрывок красной нити и костяная игла.

Тонкая, светлая, с вырезанным знаком у тупого конца.

Я уже видела её.

Или не я.

Лив.

Пальцы похолодели.

— Только без этого, — прошептала я. — Давай без обмороков, ладно?

Разумеется, тело не послушалось.

Стоило мне коснуться руны на игле, как кладовая дёрнулась, будто кто-то выдернул из мира нижнюю доску.

Дым исчез.

Травы исчезли.

Стены исчезли.

Остался снег.

Он летел в лицо мокрыми тяжёлыми хлопьями. Холод резал лёгкие. Я бежала, задыхаясь, прижимая к груди свёрток красной ткани. Нет — не я. Лив. Ноги скользили по камням. Подол путался. Волосы лезли в рот.

Позади хрустели шаги.

— Лив!

Мужской голос. Злой. Знакомый телу до дрожи.

— Стой, девка!

Рука вцепилась в волосы.

Боль вспыхнула в коже головы так резко, что я едва не закричала уже там, в кладовой. Но видение не отпускало.

Лив ударилась коленями о снег. Красная ткань выпала из рук. На ней — тёмные пятна, почти чёрные в ночи. Запах горький, тяжёлый, приторный. Такой запах бывает у трав, которые лечат в малой дозе и убивают в большой.

— Куда спрятала? — прошипел голос.

Я не видела лица. Только сапоги. Мокрую шерсть. Серебряное кольцо на руке, мелькнувшей у самого лица.

Лив попыталась схватить ткань.

Кто-то ударил её по затылку.

Мир качнулся.

Снег стал красным.

Потом — камень. Большой, тёмный, наполовину скрытый под корнями. Курган над фьордом. Ветер. Ворон на ветке. Чужие пальцы, судорожно роющие снег под камнем.

Лив прятала что-то.

Нет. Не ткань. Ткань уже забрали.

Что-то меньше. Твёрдое. Костяное. Или серебряное.

И шёпот, тонкий, как трещина во льду:

— Не верь тому, кто говорит от имени богов.

Я очнулась на полу.

Грудь сдавило так, будто я действительно бежала. Ладонь была прижата к горлу. В другой руке я сжимала костяную иглу так сильно, что её острый край впился в кожу.

Передо мной на коленях стояла Аста.

Глаза у неё были огромные.

— Вара…

Я попыталась ответить. Не смогла. Воздуха не хватало.

— Ты упала, — сказала она. — Я вошла, а ты… ты лежала. Глаза открытые, но будто не здесь.

Я медленно села. Пол качался. В ушах стучало.

— Сколько?

— Что?

— Сколько я так была?

— Несколько вдохов. Может, больше.

Она смотрела не на меня. На иглу в моей руке.

И боялась.

Не так, как боялись женщины у очага, когда называли меня ведьмой. Иначе. Личнее. Как человек, который уже видел, чем заканчиваются такие вещи.

— Что? — спросила я.

Аста отодвинулась на полшага.

— Так было у Лив.

Я замерла.

— Что именно?

— Она тоже падала. Иногда. После кургана. Или после трав Торы. Смотрела в пустое место, а потом говорила то, чего не могла знать.

Кладовая вдруг стала очень маленькой.

— Что она говорила?

Аста опустила глаза.

— Нельзя.

— Аста.

— Нельзя, Вара.

— Меня уже один раз вели топить. Слово “нельзя” теперь звучит слабо.

Она резко подняла голову.

— А меня могут продать. Или высечь. Или отдать Орму, если он скажет, что я слишком много слышала.