Страница 135 из 136
А хотел он, конечно, уже через день выйти к берегу, проверить щиты, допросить Сколля и лично убедиться, что Хравн связан достаточно крепко.
Я запретила всё.
Он обиделся.
— Я наследник.
— Вы пациент.
— Я уже почти здоров.
— “Почти” — это место, где люди делают глупости и снова становятся больными.
Он нахмурился.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что люди всегда делают глупости.
Он посмотрел на Эйрика.
— Отец тоже?
Я решила не вмешиваться.
Эйрик сидел у лавки сына, перебирая ремешок от ножен.
— Особенно я, — сказал он.
Хальвдан долго смотрел на него.
Потом спросил:
— Ты теперь будешь спрашивать?
Эйрик поднял глаза.
— Кого?
— Всех. Вару. Меня. Дом.
В комнате стало тихо.
Гудрун у очага фыркнула, но не вслух.
Эйрик ответил не сразу.
— Буду учиться.
Хальвдан кивнул.
— Медленно?
— Наверное.
— С ошибками?
— Да.
Мальчик вздохнул.
— Тогда Вара будет ругаться.
— Знаю.
Я отвернулась к полке с травами, чтобы они не видели моё лицо.
Позднее, когда Хальвдан уснул, Эйрик подошёл ко мне у кладовой.
Не вошёл сразу.
Постучал.
Очень тихо.
Я посмотрела на дверь.
— Кто там? Если очередной раненый, пусть сначала решит, насколько сильно умирает. У меня очередь.
— Не раненый.
— Это редкость.
Он вошёл.
В руках у него был маленький деревянный ящик.
Новый.
Хорошая работа Коля. Простая, крепкая, с железной скобой.
— Для твоих вещей, — сказал Эйрик.
— У меня уже есть сундук от Гудрун.
— Это не вместо. Это… для того, что не должно лежать среди трав.
Я поняла.
Костяная пластина.
Красная нить.
Письмо Рагнхильд.
Обрывки Лив.
Путь домой.
— Спасибо, — сказала я.
Он поставил ящик на стол.
— Я не спрашивал тебя после кургана.
— О чём?
— Когда откроется путь.
Вот оно.
Я провела пальцами по крышке.
— В ночь солнцеворота он не открылся полностью. Только показал, что может.
— Когда полностью?
Я достала костяную пластину.
С тех пор красная нить иногда теплела сама. Особенно на рассвете и перед тем, как ветер менялся с моря. Я не знала, что это значит. Но в голове после той ночи осталось чувство, не мысль даже: дверь услышала меня. Теперь она будет ждать.
— На следующем зимнем солнцевороте, — сказала я. — Или когда я сама позову. Не знаю точно.
Эйрик молчал.
Я подняла глаза.
— Скажите что-нибудь очень разумное. Мне надо привыкать.
Он почти улыбнулся.
— Я хочу, чтобы ты не звала.
Сердце болезненно сжалось.
— Это не очень разумно.
— Это правда.
— А вторая правда?
Он посмотрел на пластину.
— Если позовёшь — я провожу тебя до кургана.
Я закрыла глаза.
Вот так.
Без цепи.
Без просьбы.
Без “я не отпущу”.
От этого хотелось остаться сильнее, чем от любого обещания.
— Вы невыносимо учитесь.
— Это хорошо?
— Это опасно.
Он сделал шаг ближе.
Остановился.
Я сама положила ладонь ему на грудь.
Под пальцами — тепло. Живой удар сердца. Не приказ. Не защита. Не власть. Просто человек, который стоит рядом и не держит.
— Я пока здесь, — сказала я.
— Знаю.
— Не потому что должна.
— Знаю.
— Не потому что вы дали мне ключи, дом, защиту и сложного ребёнка с плохим отношением к режиму.
— Хальвдан обиделся бы на слово “сложный”.
— Он пациент, его мнение временно ограничено.
Эйрик тихо усмехнулся.
Я почувствовала этот смешок ладонью.
— Я здесь, потому что выбираю быть здесь сейчас, — сказала я.
Он накрыл мою руку своей.
Очень осторожно.
— Этого достаточно.
Я хотела сказать что-нибудь язвительное.
Не сказала.
Некоторые моменты нельзя портить даже спасительным сарказмом.
Вечером Кетиль впервые запел новую песню.
Не всю.
Только начало.
Люди сидели у очага, усталые, перевязанные, притихшие. Мёртвые уже лежали в земле, живые ещё не до конца верили, что остались. Хравн был связан. Орм молчал. Рагнар ушёл в туман, но его имя всё ещё стояло у дверей, как недобрый гость.
Кетиль поднял голос:
— У воды её звали смертью, У огня — лекаркой. Дом бросал в неё камни, А потом дал ей ключи.
Кто-то тихо всхлипнул.
Я посмотрела на свои руки.
На царапины, ожоги, кровь под ногтями, следы чужого мира.
Кетиль продолжал:
— Она пришла без рода, Но имена легли к её ногам. Лив — не ведьма. Рагнхильд — не тень. Хальвдан — не вина. Вара — не добыча.
У меня защипало глаза.
Сигрун сидела у стены, держа чашу двумя руками. На последних словах она закрыла глаза.
Тора тихо сказала:
— Неплохо.
Для Кетиля это была почти высшая награда.
Гудрун ворчала, что песнями зерно не починишь, но слушала до конца.
Аста сидела рядом со мной.
Медная пластина на её шее ловила свет очага.
Свободная.
Не вся жизнь сразу.
Но первое слово уже сказано.
Поздно ночью я вышла на крыльцо.
Снег перестал.
Фьорд был чёрным и спокойным. Слишком спокойным для моря, которое недавно держало горящие корабли. Вдалеке на камнях ещё торчали обугленные рёбра корабля Рагнара. Память о том, что враги могут уйти, но не исчезнуть.
Я вдохнула холод.
В своём мире я в такую ночь, наверное, стояла бы у подъезда после смены, пила бы ужасный кофе из автомата и думала, что завтра снова всё то же самое. Вызовы. Боль. Чужие квартиры. Материнские пропущенные звонки. Усталость, которая не кончается даже во сне.
Мама.
Я сжала костяную пластину под плащом.
Белый свет больше не приходил так ярко. Но иногда, когда становилось тихо, я слышала далёкую вибрацию телефона. Не звук даже — память о звуке.
Я не забыла.
Не смогу.
И не хочу.
За спиной открылась дверь.
Я думала, Эйрик.
Но это был Хальвдан.
В шерстяных носках.
Слава всем богам, хотя бы не босиком.
— Ты не спишь, — сказала я.
— Ты тоже.
— Я взрослая. Мне можно делать глупости.
— Я наследник.
— Не начинай.
Он подошёл и встал рядом.
Слишком бледный ещё. Слишком худой. Но живой.
— Ты уйдёшь? — спросил он.
Я посмотрела на фьорд.
— Когда-нибудь, может быть.