Лекарка для Викинга

Глава 45. Путь домой

До вечера дожили не все.

Это была первая правда после победы.

Не красивая. Не героическая. Не та, которую потом удобно петь у огня.

Просто правда.

Тела вынесли к северной стене и накрыли шерстью. Чужих — отдельно. Своих — ближе к дому. Асгейр лежал под серым плащом рядом с людьми Волчьего дома, но не среди них. Эйрик сам велел так положить.

— Он был моим братом, — сказал он. — И предателем. Пусть мёртвые тоже слышат правду.

Никто не спорил.

Даже Хакон.

Хравна и Орма держали связанными в холодной пристройке, где когда-то держали меня. Я узнала об этом от Гудрун и не смогла решить, справедливость это или плохая шутка северных богов.

— Не улыбайся так, — сказала она.

— Я не улыбаюсь.

— Тогда лицо поправь. У тебя злорадство криво сидит.

Я поправлять не стала.

Хальвдан спал почти весь день. Просыпался, пил маленькими глотками, спрашивал про отца, про Сколля и один раз — про Асгейра. Я сказала правду настолько мягко, насколько умела:

— Он умер.

Мальчик долго молчал.

Потом спросил:

— Он всё равно был моим дядей?

Я села рядом.

— Да.

— И всё равно плохой?

— Да.

— Так бывает?

Я посмотрела на его тонкие пальцы, на ссадину у виска, на детское лицо, которое за эту ночь стало старше.

— Бывает чаще, чем хочется.

Он кивнул.

Потом прошептал:

— Я не хочу быть таким ярлом.

— Тогда не будь.

— Это просто?

Я усмехнулась.

— Нет. Но ты уже начал.

Он снова уснул, сжимая деревянный нож, который я вернула ему после тинга.

Сколль лежал у его лавки и притворялся, что не хочет есть. Руна не поверила и сунула ему под нос кусок рыбы. Пёс вздохнул так страдальчески, будто его просили жениться на Хравне, и всё-таки съел.

Бьёрн ругался.

Это значило, что жить он собирается долго.

Арни спал. Хельга просила воды сама. Йорунн держала ребёнка и смотрела на Эйнара так, будто каждый его кашель был подарком. Аста падала с ног, но продолжала носить чаши, пока Гудрун не схватила её за плечи и не посадила у очага.

— Сидеть, — сказала Гудрун.

— Я могу…

— Сидеть.

Аста села.

Свободных женщин иногда тоже надо было приказывать к отдыху.

Ингрид весь день говорила с Хаконом. Тихо. Долго. Не у всех на виду. К вечеру Хакон вышел из дома с лицом человека, который проиграл спор собственной дочери и ещё не решил, гордиться этим или злиться.

Он подошёл к Эйрику.

— Мои корабли оставят зерно.

Эйрик посмотрел на него.

— В обмен?

— В обмен на будущие переговоры. Не брак. Не сейчас. Переговоры.

Ингрид стояла у двери, руки сложены перед собой, подбородок поднят. Она не смотрела на меня, но я знала: это её победа.

Не мягкая.

Не женская, как сказали бы некоторые мужчины.

Просто победа.

Гудрун, услышав про зерно, впервые за весь день закрыла глаза.

— Значит, старики доживут до весны, — сказала она.

Никто не ответил.

Потому что после такой ночи даже хорошая новость звучала как рана, которая ещё не начала болеть.

Я дождалась, когда солнце опустится за скалы.

Не потому что стало легче.

Потому что обещала себе: когда все доживут до вечера, пойду к кургану.

Теперь вечер пришёл.

И страшнее всего было не то, что я могла найти там путь домой.

А то, что часть меня хотела не идти.

Я стояла у лечебной кладовой и смотрела на ключи в ладони. Один — от кладовой. Второй — от малого сундука. Железо нагрелось от кожи. Чужой мир оставил в моей руке вполне настоящий вес.

— Ты всё-таки идёшь, — сказала Тора за спиной.

Я не обернулась.

— Да.

— Одна?

— Хотела.

— Глупо.

— Знаю.

— Но пойдёшь одна?

— Наверное.

Она подошла ближе, опираясь на палку.

— Возьми хотя бы нож.

— У меня есть.

— И плащ.

— Есть.

— И разум.

Я посмотрела на неё.

— А вот с этим сложнее.

Тора фыркнула.

— Да уж.

Она протянула мне маленький мешочек.

— Что это?

— Травы. Если опять начнёшь падать, нюхни. Если станет хуже — не нюхай.

— Очень точная инструкция.

— Я старая, а не писец.

Я взяла мешочек.

— Спасибо.

Тора замолчала.

Потом сказала:

— Если увидишь Лив… скажи ей, что я была трусихой.

— Она знает.

Старая знахарка сжала губы.

— И что жалею.

— Это тоже знает.

— Ты теперь говоришь за мёртвых?

— Нет. Просто иногда живые слышат слишком поздно.

Тора кивнула.

Медленно.

— Тогда иди.

У дверей меня догнала Аста.

Конечно.

— Я с тобой.

— Нет.

— Да.

— Аста.

Она смотрела упрямо.

Так, как смотрят люди, которые только начали понимать, что слово “нет” можно не только слышать, но и говорить.

— Если это дорога домой, ты не должна идти одна.

— Откуда ты знаешь?

— У тебя лицо такое. Как у человека, который уже прощается, но ещё не сказал.

Я отвернулась.

Плохая привычка — заводить рядом людей, которые слишком хорошо тебя видят.

— Я вернусь.

— Это обещание?

Я помолчала.

— Я постараюсь.

Аста покачала головой.

— Ненавижу твои честные ответы.

— Я тоже.

За стеной фыркнул Сколль.

Мы обе повернулись.

Пёс стоял у прохода.

Перевязанный, хромой, злой. Руна держала его за ошейник двумя руками и явно проигрывала.

— Он хочет идти, — сказала она.

— Он ранен.

Сколль сделал шаг.

Руна поехала следом по полу.

— Я вижу.

— Нет, — сказала я псу.

Он посмотрел на меня.

Потом на дверь.

Потом снова на меня.

Очень выразительно.

— У меня сегодня все пациенты нарушают режим, — сказала я.

Руна отпустила ошейник.

— Он не даст тебе пропасть.

— А ты?

— Я останусь. Хальвдан проснётся и спросит, где ты.

Вот это ударило точно.

Я присела перед Руной.

— Скажешь ему, что я пошла проверить одну старую вещь.

— А если он спросит, вернёшься ли?

— Скажешь, что я очень стараюсь не врать детям.

Руна нахмурилась.

— Это плохой ответ.

— Знаю.

Она вдруг обняла меня.

Быстро.

Крепко.

Потом убежала, будто сама испугалась.

Аста вытерла глаза рукавом.

— Я всё равно иду.

— Конечно.

Мы вышли втроём.