Лекарка для Викинга

А теперь?

Теперь причина, если останусь, будет только моя.

Кетиль вдруг вышел вперёд.

Старый скальд опирался на посох. Голос у него был хриплый после дыма, но достаточно сильный.

— Я пел о ведьме у чёрной воды, — сказал он. — Пел дурно.

— Наконец-то, — пробормотала я.

Гудрун ткнула меня локтем.

Кетиль, кажется, услышал. В глазах мелькнула улыбка.

— Теперь начну иначе. Не знаю ещё всю песню. Хорошие песни не рождаются быстро. Но первая строка уже пришла.

Он поднял голову.

И сказал нараспев:

— У воды её звали смертью, у огня — лекаркой.

Люди молчали.

Кетиль продолжил:

— А дом узнал её имя, когда сам начал падать.

У меня защипало глаза.

Чёрт.

Нет.

Только не при всех.

Но Аста уже плакала. Руна тоже. Сигрун делала вид, что просто злится. Тора смотрела в сторону, как будто песня была ей совершенно безразлична, но губы у неё дрожали.

Эйрик не смотрел на Кетиля.

Он смотрел на меня.

Не как на награду.

Не как на спасение.

Как на женщину, которую он только что сделал свободной и теперь действительно мог потерять.

И вот это было самым честным во всей сцене.

Гудрун вдруг вышла вперёд.

У неё в руке была связка ключей.

Не вся её хозяйская связка. Меньше. Два ключа на кожаном ремешке.

Один я знала.

Ключ от лечебной кладовой.

Второй — нет.

Она остановилась передо мной.

— Первый ты уже держала, — сказала она.

— Держала, но мне его могли забрать.

— Теперь не заберут без твоего слова.

Она положила ключи мне на ладонь.

Металл был холодный.

Тяжёлый.

Настоящий.

— Второй от малого сундука в кладовой. Там будут лежать твои ткани, травы, инструменты и то, что дом выделит для лечения. Не милостью. По счёту.

— Гудрун…

— Молчи. Я не закончила.

Я закрыла рот.

— Дом не даёт ключи чужим, — сказала она.

Вот теперь я почти сломалась.

Не от красивого признания Эйрика.

Не от песни.

От Гудрун, которая стояла передо мной с лицом суровой зимы и отдавала мне ключи так, будто вручала не металл, а место в мире.

— Если потеряешь, — добавила она, — я сдеру с тебя кожу.

Я рассмеялась.

Сквозь слёзы.

— Вот теперь верю, что всё по-настоящему.

Гудрун фыркнула.

— Умная девка.

Аста обняла меня сзади.

Неловко.

Быстро.

Будто боялась, что ей нельзя.

Я повернулась и обняла её сама.

Она застыла.

Потом вцепилась в меня так, что стало больно.

— Ты свободна, — прошептала она.

— Да.

Слово прозвучало странно.

Почти чужим языком.

— И ты тоже должна быть, — сказала я тихо.

Аста отстранилась.

Испугалась.

— Вара…

— Не сейчас. Но будет.

Гудрун услышала.

Конечно услышала.

Ничего не сказала.

Только посмотрела на Эйрика.

А Эйрик посмотрел на Асту.

И я увидела: он понял.

Свобода, если начинается с одной женщины, не всегда умеет остановиться.

Хакон кашлянул.

— Это уже новый торг?

— Нет, — сказала Ингрид. — Это новая правда.

Хакон посмотрел на дочь с долгим, тяжёлым выражением.

Кажется, ему предстояло привыкать не только к моему месту.

К её тоже.

Тинг закончился не громко.

Никто не крикнул победно. Никто не бросил оружие в воздух. Мёртвые всё ещё лежали рядом. Раненые ждали воды. Склад был наполовину сожжён. Хравн жив. Орм жив. Рагнар ушёл, но не исчез из мира. Асгейр лежал под серым плащом, и Эйрику ещё предстояло решить, как хоронить брата-предателя.

Свобода не починила всё.

Она просто открыла дверь.

Люди начали расходиться.

Кто-то проходил мимо меня и кивал.

Не все.

Некоторые смотрели с опаской. Кто-то с виной. Кто-то с недоверием, которое не вымывается одним утром.

Это было нормально.

Я тоже не доверяла им всем.

Но никто больше не кричал “ведьма”.

И это уже было много.

Эйрик подошёл, когда у Камня почти никого не осталось.

Он остановился на расстоянии.

— Вара.

Я сжала ключи в ладони.

— Ярл.

Он поморщился.

— Сегодня можно без этого?

— Сегодня мне можно всё.

Он кивнул.

— Да.

Мы оба молчали.

Между нами лежало слишком много: вода у бухты, Хальвдан, Рагнхильд, Лив, Асгейр, поцелуй, камни у двери, его молчание, моя попытка бежать, его “свободна”.

— Ты понимаешь, что сказал? — спросила я.

— Да.

— Если я уйду, ты не остановишь.

Его лицо стало твёрже.

Не холоднее.

Просто он удержал боль внутри.

— Не остановлю.

— Даже если будет опасно?

— Скажу, что опасно. Дам людей, если попросишь. Не прикажу остаться.

Я посмотрела на него.

Серый свет утра делал его старше. Или ночь сделала.

— А если не попрошу?

— Тогда буду злиться.

Я хмыкнула.

— Можете. Это пока не запрещено.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Надо же оставить себе хоть что-то.

Я вдруг улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

И сразу стало больно — разбитая губа Орма напомнила о себе. Или моя. Я уже путалась, где чья кровь.

Эйрик заметил.

Сделал движение рукой — хотел коснуться лица.

Остановился.

Спросил глазами.

Я устала спрашивать себя, можно ли мне хотеть его руки.

Сегодня я была свободна.

Значит, могла хотеть.

И могла отказаться.

Я шагнула ближе сама.

Он осторожно коснулся пальцами моей щеки, убирая прядь волос, прилипшую к саже и крови.

— Ты вся в крови, — сказал он.

— Большая часть чужая.

— Это должно утешать?

— Обычно нет.

Он опустил руку.

— Сегодня я не буду просить тебя остаться.

Сердце ударило странно.

Слишком сильно.

— А завтра?

— Завтра тоже не буду.

— Никогда?

Он посмотрел на фьорд.

На дымящийся корабль.

На дом, который ещё стоял.

— Я скажу, чего хочу. Но не буду просить так, чтобы это стало цепью.

Вот теперь дышать стало трудно.

Не от дыма.

От него.

От себя.

От свободы, которая вдруг оказалась не пустой дорогой, а множеством дорог сразу.

— Это почти разумно, — сказала я.

— Я учусь.

— Медленно.

— Да.

— С ошибками.

— Да.

— Большими.

— Знаю.

Я отвернулась первой.