Лекарка для Викинга

— Думаешь, она послушает?

— Нет. Поэтому и говорю.

Гудрун крикнула кому-то у двери. Я не услышала кому. Потому что в этот момент на лавке рядом начал захлёбываться парень с дымом в лёгких.

— На бок! Быстро!

Аста уже была там.

Руна подала ткань.

Ингрид держала чашу.

Они двигались без моих лишних слов.

Я вдруг поняла это в середине крови, криков и дыма.

Они знали.

Не всё. Не как я. Не так, как фельдшер, который слишком много раз держал чужое дыхание на руках.

Но они уже знали достаточно.

Не давать грязную ткань.

Не поить залпом.

Не тащить к огню замёрзшего.

Не вырывать стрелу.

Не трогать ожог снегом.

Не мешать тому, кто пытается спасти.

Это была моя система.

Кривая, слабая, собранная из шерсти, злости и отчаяния.

Но она работала.

Дом учился жить иначе.

— Вара! — крикнула Руна.

Я повернулась.

Хальвдан приподнялся на локте.

— Нет, нет, нет. Лежать.

— Сколль, — сказал он.

Я сначала не поняла.

Потом услышала вой.

Не боевой лай.

Другой.

Больной.

Из-за двери вбежал Сколль.

На боку у него раскрылась рана, кровь тёмной полосой стекала по шерсти. Он сделал три шага и рухнул у лавки Хальвдана.

Мальчик попытался встать.

— Лежать! — сказала я так резко, что он замер. — Сколля сюда. Нет, не на стол, там человек. На шкуру. Аста!

— Я держу раненого!

— Тогда Руна!

Коль, который только что вошёл с охапкой щепок для огня, увидел дочь рядом с окровавленным псом и застонал:

— Да что ж такое…

— Не мешай, — сказала Руна.

И он, невероятно, не стал.

Сколль дышал тяжело. Рана была на боку, длинная, но, кажется, неглубокая. Кожа разошлась, шерсть мешала. Нужна чистка, давление, возможно, шить. Я умела шить людей. Собак — теоретически тоже кожа и мясо, но характер хуже.

— Кто его порезал? — спросила я.

Сколль тихо зарычал.

— Понятно. Лично ответит позже.

Хальвдан смотрел на него с ужасом.

— Он умрёт?

Я посмотрела на мальчика.

И вдруг поняла: если скажу “не знаю”, он сломается. Не потому что пёс важнее людей. Потому что Сколль прыгнул на Орма ради него. Потому что ребёнок уже видел слишком много смертей за одну ночь.

— Не сегодня, — сказала я.

Очень уверенно.

Надеюсь, богам было стыдно вмешиваться после такого.

Мы промывали Сколля вдвоём с Руной. Пёс рычал, но терпел. Когда я наложила первые стежки, он попытался встать, и Хальвдан слабым голосом сказал:

— Лежать.

Пёс лёг.

Я посмотрела на него.

— Серьёзно? Меня ты не слушаешь, а его — да?

Хальвдан впервые за ночь улыбнулся почти по-настоящему.

Маленькая победа.

Я держалась за неё ровно три вдоха.

Потом дверь распахнулась, и внесли Бьёрна.

Если раньше дом был шумным, то теперь он стал немым.

Бьёрн Железная Рука лежал на щите.

Огромный, тяжёлый, весь в крови. На животе — тёмная дыра, зажатая чужой рукой. Лицо серое, губы сжаты, но глаза открыты.

— Не смей, — сказала я ещё до того, как он заговорил.

Он попытался усмехнуться.

— Я ещё… ничего…

— Вот и продолжай.

Эйрик вошёл следом.

В крови.

Не весь его, не знаю. Меч в руке. Лицо страшное.

— Вара.

— На стол.

— Там…

— Снять того. Он перевязан. Быстро!

Люди задвигались.

Бьёрна переложили на стол.

Он весил как три моих жизненных ошибки и один северный бык. При каждом движении кровь проступала между пальцами воина, который держал рану.

Я убрала ткань.

И мир сузился до живота Бьёрна.

Рана в боку, ближе к животу. Глубокая. Не просто порез. Копьё? Нож? Кровь тёмная. Слишком много. Если задет кишечник — плохо. Если сосуд — ещё хуже. Если у меня нет ничего, кроме рук, ткани и богомерзкого мёда, — совсем весело.

— Кто? — спросила я.

Бьёрн сглотнул.

— Не знаю… туман… мелкий гад…

— Асгейр? — спросил Эйрик.

Бьёрн попытался повернуть голову.

— Нет. Не он. Но… его люди открыли… малый проход.

Эйрик закрыл глаза.

На миг.

Потом снова стал камнем.

— Он жив? Асгейр?

— Видел… у воды. С чужими.

Хальвдан с лавки тихо сказал:

— Я говорил.

Никто не ответил.

Не потому что не услышали.

Потому что теперь ребёнок оказался прав.

А это было слишком страшно.

— Бьёрн, — сказала я. — Слушай меня. Я буду смотреть рану. Будет больно.

— Делай.

— Если будешь героически молчать и падать в обморок, я буду недовольна.

— Не хочу… тебя злить.

— Умный мужчина.

Я работала.

Руки дрожали только первые секунды. Потом перестали. Мозг отключил всё лишнее: Эйрик рядом, Хальвдан смотрит, дом ждёт, битва за дверью, Асгейр предал, Хравн исчез, Бьёрн может умереть.

Не сейчас.

Сейчас — вода. Ткань. Давление. Осмотр.

Рана была страшная, но не безнадёжная. Кишечник, кажется, не вышел. Уже подарок. Кровотечение сильное, но при давлении замедлялось. Нужно зашивать. Глубже я не полезу, не здесь, не так. Закрыть. Давить. Молиться, если кто умеет. Не мне — у меня плохая репутация.

— Жить будет? — спросил Эйрик.

— Если перестанете спрашивать каждые три вдоха — шансы выше.

— Вара.

— Я делаю всё.

— Это не ответ.

Я подняла на него глаза.

— Это единственный честный.

Он кивнул.

И отошёл.

Не ушёл.

Но отошёл.

Дал мне место.

Я почти сказала спасибо.

Не сказала. Некогда.

Когда последний стежок лег на кожу Бьёрна, я поняла, что у меня темнеет в глазах. Рана на моей руке снова кровила под повязкой. Дым из лёгких резал горло. Ноги были ватными.

— Сядь, — сказала Ингрид.

— Я стою.

— Это временно.

— Вы все сегодня очень остроумные.

— Я серьёзно.

Она подставила мне лавку, и я села, потому что пол снова сделал попытку уйти в сторону.

Бьёрн лежал с закрытыми глазами.

Живой.

Пока.

Эйрик стоял у его головы.

Молча.

Я знала: Бьёрн был ему не просто воин. Не просто правая рука. В этом доме все были связаны так, что чужому человеку не сразу понять, где долг, где дружба, где родство, где старая кровь.

Я всё ещё была чужой.

И всё же сейчас люди смотрели на меня так, будто от моего дыхания зависело их собственное.

Это было не признание.

Это была тяжесть.