Страница 15 из 110
На улице стало совсем тихо.
— Я меньше? — переспросил он.
— Да.
— Перед ним?
— Перед собой.
Это ударило сильнее всего.
Он стоял несколько мгновений, не в силах отвести от неё глаз, будто надеялся, что она сейчас смягчится, хотя бы наполовину, хотя бы взглядом. Но Зоря смотрела спокойно и холодно. Не злой была — хуже. Решившей.
Тогда Мирон перевёл взгляд на Яра.
— Ты хоть понимаешь, во что влез? — спросил он уже совсем другим тоном. — Думаешь, если она тебя кормит и по двору водит, ты уже ровня людям здесь?
Яр ответил не сразу.
Он стоял расслабленно, даже лениво на вид, но в этой мнимой неподвижности было больше угрозы, чем в открытом рыке.
— А я и не собираюсь быть тебе ровней, — сказал он наконец.
Мирон на миг опешил.
— Это ещё почему?
— Потому что ниже мне некуда.
У стоявшего у плетня старика вдруг сорвался короткий кашель, подозрительно похожий на смех.
Мирон побагровел.
— Ты...
— Всё, — отрезала Зоря. — Довольно.
Она шагнула вперёд, и теперь уже именно Мирон невольно подался назад.
— Ты хочешь ревновать — ревнуй молча. Хочешь злиться — злись у себя дома. Но если ещё раз посмеешь говорить со мной так, будто я что-то тебе должна, или оскорблять человека рядом со мной только за то, что он тебе не по зубам, — больше я к вам во двор не приду. Ни к твоей матери, ни к отцу, ни к тебе.
Мирон побледнел уже по-настоящему.
— Ты не можешь так, — проговорил он.
— Могу.
— Мать больна.
— Вот потому и подумай, прежде чем открывать рот.
Он дёрнулся, будто хотел схватить её за рукав, но не успел даже поднять руку.
Яр просто посмотрел.
И Мирон передумал.
Зоря обошла его, не касаясь. Яр двинулся следом. Когда они уже прошли несколько шагов, сзади раздался глухой, почти отчаянный голос:
— Зоря!
Она не обернулась.
— Я ведь правда тебя любил.
Теперь остановился Яр.
Но не Зоря.
Она только чуть замедлила шаг, потом сказала, не поворачиваясь:
— Нет, Мирон. Ты любил то, какой тебе хотелось меня видеть.
И пошла дальше.
Они свернули за угол, на более тихую улицу, где росли старые липы и пахло прогретой корой. Только тогда Зоря выдохнула — коротко, как будто всё это время держала в груди тугой узел.
Яр шёл рядом молча.
Потом произнёс:
— Он жалок.
Зоря покачала головой.
— Нет. Просто избалован.
— Разница мала.
— Для него — большая.
Он посмотрел на неё искоса.
— Ты его жалеешь?
— Немного.
— Зря.
Зоря устало усмехнулась.
— А ты никого не жалеешь?
Он подумал.
— Тех, кто лезет не туда, — нет.
— Даже если им больно?
— Особенно если им больно от собственной глупости.
Она хмыкнула.
— Жестокий ты.
— А ты мягкая.
— Вот уж нет.
Он на это ничего не ответил.
Потому что оба уже понимали: дело было не в мягкости и не в жестокости. А в том, что Зоря защищала его. Снова. При людях. Не потому, что не могла иначе, а потому что выбрала.
И это было опаснее любых слухов.
А слухи к вечеру, разумеется, стали ещё гуще.
Теперь в деревне уже с уверенностью говорили, что:Мирон приревновал Зорю к её лесному чужаку;Зоря при всех отказала богатому жениху;а Яр так посмотрел на него, что тот чуть не лишился дара речи.
Кузьма, когда услышал очередную версию от соседской девчонки, принёсшей молоко, только важно кивнул и сказал:
— Мало рассказывают. Надо бы ещё добавить, что он ради хозяйки троих волков голыми руками задрал. Для внушительности.
— Кузьма, — устало сказала Зоря.
— Молчу, молчу. Но слухи надо либо давить, либо украшать. Иначе скучные будут.