Страница 58 из 107
Глава 38
Я не сразу нашлась, что ответить. Молчала. Слышала только, как у меня самой стучит в ушах кровь.
— Я, разумеется, и подмахнул, — добавил он тихо, словно с самим собою договаривая. — А что мне было делать? Деньги-то лежали тут же, на столе. На них, на эти три тысячи, и Михаила Михайловича из долговой ямы вытащить, и Павлушу одеть, и за квартиру внести… Я и подмахнул.
— А брат? — спросила я. — Михаил Михайлович знал?
— Знал, конечно, знал. И отговаривал. Ещё как отговаривал. Прямо за полу меня хватал — не надобно, говорит, Фёдор, не сговаривайся, добром не кончится. И Майков отговаривал. И Майков, и Страхов, и старичок Григорьев — все, как один, в голос. Только знаете, голубушка моя, ведь меня, когда я разойдусь, — меня уже и десять Михаил Михайловичей не удержат. Меня, когда меня моя натура подхватит, — я уже не я. Я азартный человек, Наденька. Этого не вытравишь.
Он посмотрел на меня — посмотрел стыдливо, как нашкодивший мальчишка, и улыбнулся.
— А роман? — спросила я уже почти беззвучно. — Много ли у вас готово?
Он молча покачал головой.
— Да куда там. Ни единой главы. Ни единой строки начисто.
Молчание упало между нами — глухое, длинное.
И вдруг он поднял на меня глаза — те самые глаза, в которых ещё минуту назад была одна горькая виноватая усталость, а теперь зажглось что-то — что-то живое, удивлённое, едва ли не радостное.
— А вот ведь, странное дело, Наденька, — выговорил он медленно. — Вот ведь странное дело. Сижу нынче с утра — и ни строки. Хожу из угла в угол — и ни строки. Мну бумагу, бросаю — и ни единой. А вот вы пришли — и мне точно… точно ставенки в голове отворились, понимаете? Свежим, говорю вам, пахнуло. Стало быть, всё-таки можно ещё, можно… Только знаете, Наденька, я… я не хочу, чтобы вы уходили. Ей-богу, не хочу. Я даже сам не знаю, как вам это выразить. Вы… вы как будто вдохновение мне приносите, голубушка моя.
Я улыбнулась против воли. Странно, неловко улыбнулась.
— Простите меня, Наденька, — продолжал он торопливо, — но я ведь — и это вы знаете, и не я один, в литературе нашей знают, — я ведь ревнив, когда пишу. Страшно ревнив. Я люблю запираться. Я люблю быть один. Бывало, по правде сказать, на покойницу свою Марию Дмитриевну — царствие ей небесное — даже и ругался, когда она в кабинет ко мне без спроса входила. Ругался. Уж простите, не ради красного словца говорю. А вот с вами, голубушка моя, всё совершенно по-другому. Совершенно по-другому. Если бы вот вы тут просто сидели, ну вот в этом самом кресле, и ничего не делали бы — и то у меня бы, я чувствую, мысли пошли. Не смейтесь, ради бога. Я не шучу. Не смейтесь.
— А я и не смеюсь, Фёдор Михайлович, — выговорила я. — Ей богу, не смеюсь. Я… я хочу помочь вам.
Он поднял брови.
— Помочь? — переспросил. — Так вы и так мне помогаете, Наденька. Вашим существованием одним.
— Нет, — сказала я твёрдо. — Не так. Я хочу помочь по-настоящему, Фёдор Михайлович. Делом. Помните, как мы вечерами с вами роман обсуждали? Как вы мне читали, а я возражала? Вот так бы и работать. Только теперь — не от случая к случаю, а каждый день, до конца. Сесть и довести до точки. Я… я могу, поверьте. У меня и почерк хороший, я могла бы за вами записывать, переписывать набело… А когда не записывать — слушать. И спорить. Если будет с чем поспорить.
Он посмотрел на меня — посмотрел долго, не моргая, со странной какой-то осторожностью, точно боялся спугнуть собственные слова.
— Вы… — выговорил он наконец, — вы правда на это согласитесь? Правда, Наденька?
— Соглашусь, — сказала я.
— Знаете, у меня была эта мысль, — выговорил он торопливо. — Уж не раз была. Только я… я не смел вам её предложить. Думал — у вас же свои дела, у вас же ваша медицина, вам и без меня этих врачебных хлопот хватает.
— Да какие у меня нынче дела, Фёдор Михайлович, — сказала я и сама услышала в собственном голосе горечь. — Какие там, к чёрту, дела? Никаких у меня дел нет. Ни одной заботы. Свободна, как ветер.
— Ну если так… — он поднялся вдруг с кресла, прошёлся по комнате, остановился у окна, обернулся ко мне. — Если так — то знаете, Наденька… если вы не против…
— Я не против, — сказала я. — Я только за. Давайте же работать, Фёдор Михайлович. Давайте работать вместе.
Он не сразу мне ответил. Долго стоял у окна — глядел в чёрный двор, потом снова повернулся. И на лице его медленно проступило выражение какой-то детской, не уместившейся в нём радости.
— Да, — сказал он. — Давайте. Давайте, Наденька. Бог нас благослови.
Так с того самого вечера и началось.
Никогда — ни в той своей далёкой жизни, ни в этой — я не работала так, как мы с ним работали тот месяц.
Утром, в десятом часу, я выходила из дому на Казначейскую. Полине я сказала только: «помогаю Фёдору Михайловичу с рукописью». Сестра посмотрела на меня — посмотрела тем особым, всё видящим взглядом, какой у неё к тому времени уже выработался по моему адресу, — и ничего не сказала. А вечером, когда я возвращалась — иногда поздно, к двенадцати, иногда уж и за полночь, — она ставила мне на стол подогретый ужин, не говорила ни слова и уходила к себе в комнату. И мы день ото дня всё реже виделись. Уж не знаю, что она при этом думала. Может быть, ей казалось, что я свернула на дорожку, какою прошла когда-то она сама. Может быть, она знала больше, чем я могла предположить. А может быть, наоборот, ничего не знала и оставила меня в покое — потому что устала от собственного знания.
Так или иначе, каждое утро я была у него.
Фёдор Михайлович встречал меня уже одетый, в чистой рубахе и сюртуке — для него это уже был знак уважения, потому что обыкновенно он работал в дезабилье, как сам обыкновенно говорил. У него на столе стояла одна или две зажжённых свечи — даже днём, потому что день в петербургской зиме короток и сер, как воробьиный нос. Я снимала шубу, перчатки и садилась за маленький столик у окна, который он приспособил под мою работу. На столике у меня было: чернильница, две перочистки, стопка чистой бумаги, перо в подставочке.
Мы завели правило: работать без перерывов до обеда, обедать в час пополудни — у него обыкновенно всё было готово, кухарка приходила утром, оставляла на плите щи, на сковородке — гречу с маслом, и уходила, — а после обеда снова за дело, до семи или до восьми, или, если шло хорошо, и до полуночи.