Страница 43 из 107
И вот ведь, Господи, в чём весь ужас положения моего был: пока я обнимала его, пока чувствовала, как трепещет под моими руками его спина, — мне было больно за него, нестерпимо, до слёз. И в то же время — в то же самое время, тут же! — где-то в самой глубине моей души трепетало нечто иное, нечто неподобающее, постыдное. Нечто похожее на радость. Не за себя — за него: ведь сколько лет, сколько страшных, надрывных лет тянулся этот несчастный брак, в котором страдали оба — и она, и он. Сколько раз я слышала от него — обрывками, недомолвками — о том, как невыносимо тяжко и ему, и Марии Дмитриевне, как поедает их обоих эта совместная мука. И вот — её не стало. И он свободен. Господи, как мне было стыдно за эту мысль, как я гнала её прочь от себя — а она возвращалась, упрямая, бессовестная.
— Фёдор Михайлович, — прошептала я, отстраняясь немного, чтобы заглянуть ему в лицо. — Я… я так сочувствую вам. Так сочувствую. Крепитесь. Прошу вас, крепитесь.
Он кивнул, не глядя на меня. И заговорил — тихо, почти шёпотом, торопливо, как заговаривают рану:
— Да-да, Наденька, да. Надо крепиться. Надо. А может… может, и радоваться, знаете. Может, и радоваться надо. Ведь Мария Дмитриевна… она же так мучилась, голубушка моя, так мучилась в последнее время. А вот и отмучилась наконец. Ныне она в Царствии Небесном. С ангелами. С ангелами вместе, понимаете, Наденька? Она заслужила. Да-да, она заслужила. Она же страдалица была, мученица. А мученицам — тем самое место подле Господа. Так что радоваться надо, радоваться…
Голос его дрогнул, сорвался — и я услышала, как в нём, точно вода под тонким льдом, стоят непролившиеся слёзы. Он повторял своё «радоваться, радоваться» — а я слышала в этом слове только одно: «не могу, не могу, не могу». И мне самой захотелось разрыдаться от того, как невыносимо было слышать.
— Тише, тише, — шептала я, поглаживая его по плечу. — Не надо так. Не надо. Я с вами. Я здесь.
Он закрыл глаза. И постепенно, мало-помалу, дрожь его утихала. Не то чтобы он совсем успокоился — нет, до покоя ему было ох как далеко, — но та первая, острая судорога горя как будто отпустила его, хотя бы на четверть часа. Он выпрямился, отёр лицо ладонью и наконец-то посмотрел на меня. И, посмотрев, нашёл в себе силы даже улыбнуться — слабо, бледно, одними уголками губ.
— Простите, Наденька. Простите старика. Я вас тут совсем замучил.
— Полно, Фёдор Михайлович, какой же вы старик, — попыталась я улыбнуться в ответ. — И вовсе вы меня не замучили.
Я помолчала, собираясь с духом, и осторожно спросила:
— Фёдор Михайлович… а тот, что мне давеча отворил дверь, — это ведь Павел? Сын Марии Дмитриевны?
— Да, — кивнул он, и лицо его снова сделалось горестным. — Сын. Павел. Павлуша. — Он покачал головой. — Эх, Наденька. Ему ведь сейчас, я вам так скажу, ещё горше, чем мне. Он ведь… он теперь круглый сирота.
— Ну как же сирота, — возразила я мягко. — У него есть вы.
Он посмотрел на меня — пристально, с каким-то благодарным удивлением, словно я сказала нечто такое, чего сам он не догадался сказать.
— Конечно, — подхватил он. — Конечно, я... Я постараюсь о нём позаботиться. Он мне сын — пусть не родной по крови, а вот, видит Бог, родной по сердцу. Я Марию Дмитриевну, царствие ей небесное, не уберёг, — так уж сына её уберегу непременно. Непременно уберегу.
Он умолк, перевёл дыхание. И тут — точно очнулся, точно только теперь по-настоящему увидел меня — посмотрел каким-то новым, удивлённым взглядом и спохватился:
— Наденька, а вы-то? Вы как же это, голубушка? Вы как будто почувствовали, что нынче следует прийти. Неужто и впрямь почувствовали?
Я смутилась. Опустила глаза.
— Нет, — призналась тихо. — Не совсем так, Фёдор Михайлович. Я к вам шла с одною счастливою вестью, и совсем не знала, что у вас тут такое горе…
— Со счастливою? — он встрепенулся, и в его потускневших глазах вдруг блеснул отблеск живого света. — Какая же у вас счастливая весть, Наденька? Какая?
— Это уже не столь важно теперь, — отмахнулась я. — Не время.
— Как же не важно? — он перехватил меня за руку. — Помилуйте, Наденька, как же не важно? Счастливая весть — да это же самое важное и есть, важнее всего на свете! Тем более теперь, в такую минуту. Рассказывайте, рассказывайте сейчас же. Я требую. Слышите? Требую.
——————
Дорогие читатели!
СЕГОДНЯ, 25 МАЯ, ДЕЙСТВУЕТ СКИДКА НА КНИГУ!!!
Елена Зауэр
"Будни монастырской целительницы"
https:// /shrt/JlBN