Страница 32 из 107
Глава 23
Я входила в квартиру в каком-то безумном приподнятом настроении, словно вся ночь наполнила меня особым, священным светом. Музыка ещё звучала в ушах — не музыка, но ритм слов, волны мысли, что текли из его уст, обволакивая, пронизывая, оживляя каждую клеточку моего существа. Я была опьянена — не вином, но чем-то гораздо более опасным. И даже немного забыла, что дома ждёт Полина...
Квартира была темна и тиха. Я уже готова была пройти в свою комнату, когда заметила свет в гостиной. Дверь была приоткрыта — щёлочка золотистого света, словно ждущая, чтобы я заметила. Когда думала наравиться туда, внезапно дверь открылась, и вышла Аполлинария.
Я вздрогнула от неожиданности.
— О господи, как же ты меня напугала, сестрица, — выдохнула я, всё ещё стоя в полумраке прихожей, чувствуя, как волна опьянения медленно уходит, уступая место смутной тревоге.
Аполлинария глядела на меня. Я обратила внимание на её лицо — осунувшееся, серое, как если бы человек долго болел или долго не спал. Её глаза в свете лампы из гостиной казались чёрными — не тёмными, а именно чёрными, как две дыры, через которые смотрит в мир отчаяние. Она смотрела долго, не шевелясь, не произнося ни слова. В этом молчании было больше обвинения, чем в любых словах.
— Я думала, ты спишь, — продолжила я неловко, замечая, что сестра даже не переоделась в ночнушку.
Полина медленно двинулась в гостиную. Не зная, что делать, я последовала за ней.
— А что же ты ещё в платье? — спросила я осторожно. — Время-то уже какое. Давно спать пора.
Полина медленно наклонила голову, не отводя от меня взгляда.
— Да, сестра, — произнесла она тихо, но с такой тяжестью, что у меня по спине пробежал холод. — Время позднее, и спать уже давно пора. А не по гостям засиживаться.
Щёки мои вспыхнули мгновенно, точно их обдали кипятком. Я опустила глаза в пол, чувствуя, как жар разливается по шее и ушам. Стыд — глупый, детский, невыносимый — обжёг меня до самых корней волос. И при этом я понимала: стыдиться-то, по сути, нечего. А всё равно хотелось провалиться сквозь землю.
— Да я как-то совсем забылась о времени, — пробормотала я. — Так бывает.
— Да, — эхом отозвалась Поля. Она стала медленно, почти церемониально, обходить меня по кругу, как будто участвовала в каком-то древнем ритуале. С каждым шагом моё сердце ускорялось. Я стояла посредине гостиной и чувствовала себя пойманной в сети. — Так бывает. В приятной компании. Голос её был ровен, почти ласков. — А что, сестрица, правда же приятной была компания?
Полина остановилась прямо напротив меня. Расстояние между нами было невелико, но казалось — пропасть.
Я сглотнула. Сердце стучало где-то в горле. Лгать не хотелось. Да и смысла не было — она уже всё знала или почти знала. Слово «компания» было произнесено с лёгким ударением, будто в нём скрывалась целая история, целый роман о предательстве.
Я почувствовала, как щёки мои вспыхивают, словно я лежала под летним солнцем без защиты. Стыд поднялся волной, горячей и удушающей. Я опустила глаза, не в силах выдержать её взгляд.
С одной стороны, казалось, что нечего мне особо стыдиться — я действительно только обсуждала литературу, только слушала его идеи. И всё же... с другой стороны, стыд жгал меня так, будто я совершила нечто страшное, нечто неверное. Может быть, и совершила...
— Да. Компания была приятной, — ответила я, и эти слова прозвучали так жалко, так безнадёжно, что мне захотелось провалиться сквозь землю.
Полина остановилась.
— А не расскажешь ли, с кем ты была? Или это секрет?
Вопрос был задан тихо и будто бы нежно, но под этой нежностью скрывалась такая холодная сталь, что я ощутила её физически — как если бы прямо в спину мне упёрся кончик клинка.
Я долго молчала.
Можно было солгать. Можно было придумать имя, выдумать историю, спасти себя. Но когда смотрела на сестру, я понимала, что ложь будет последним ударом по уже разбитому сердцу.
— Да, от чего же секрет? Никаких секретов. Я гостевала, — сказала сдавленным голосом.
Полина медленно прошлась по мне взглядом.
— У кого?
Я не могла больше держать это в себе. Слова вырвались из меня, быстрые, торопливые, словно я боялась, что сейчас же передумаю и всё скрою.
— У Федора Михайловича. Я была в гостях у Достоевского.
Полина смотрела на меня долгим, тяжёлым взором. Челюсть у неё напрягалась, сжималась. Затем она сделала глубокий вдох — медленный, как если бы набирала воздуха, чтобы выплыть из небытия, — и произнесла на выдохе:
— Благодарю, что не лукавишь. Уже за одно это стоит мне быть благодарной.
В её словах не было гнева. Было что-то гораздо худшее — была благодарность за честность. Благодарность за то, что я подтвердила то, что она уже знала. Это было хуже любого крика, любого обвинения.
Полина сделала шаг, чтобы направиться в свою комнату, но я не могла позволить ей уйти так. Не с этой холодной благодарностью, не с этим взглядом, полным смирения, которое гораздо страшнее гнева.
Я протянула руку и сдержала её:
— Поля, ты, кажется, всё совершенно неправильно поняла.
Она остановилась, но не оборачиваясь, только спросила:
— Да полно тебе. Чего ж тут непонятного-то? Я так и знала, так и подозревала.
Её голос был полон горькой уверенности, как у человека, чьи страхи подтвердились в худшем виде.
Я начала оправдываться, стараясь говорить быстрее, громче:
— Нет, нет, ты ничего не знаешь, ты даже понятия не имеешь. Я не сделала ничего дурного, Полина. Я действительно была в гостях у Фёдора Михайловича. Он очень интересный человек. Всё, как ты говорила, необычный, удивительный... Пожалуй, даже чересчур необычный, но не смей думать чего лишнего. Ты же знаешь, что я бы никогда...
Я не договорила.
— Отчего же «никогда»? — спросила она шёпотом. — Ты ведь теперь женщина свободная. Обязательствами не скованная.
Она произнесла это с нажимом, как будто сама себя уговаривала, пытаясь поверить в свои же слова.
Но я не могла смириться. Я протестовала, уже не помня, что говорю:
— Да нет же, послушай, Поля. Я правду тебе говорю. Может, и могло у нас что-то закрутиться такое...
Как только произнесла эти слова, тотчас пожалела о них. Полина резко скинула голову — неосознанно, рефлекторно, как если бы я её ударила. Её рука вздрогнула, и я слышала, как тихо она вдохнула.
Но я уже не могла остановиться. Слова текли, пытаясь защитить то, что было неверным по самой своей природе: