Страница 8 из 79
В комнате было тихо. За стеклом сидели жуки.
Миша слушал себя и с некоторым удивлением обнаруживал, что не злится и не хочет оправдываться. Хотелось другого — того, чего он двадцать лет требовал от людей, которые приносили ему цифры, и чего почти никогда не получал.
— Как надо? — спросил он.
Семёнов надел очки обратно.
Он посмотрел на мальчика внимательно и в первый раз за разговор — как на человека, а не как на сегодняшнее неудобство.
— Что «как надо»?
— Как надо считать, чтобы получилось не то, что мне хочется.
Старик помолчал.
— За сорок лет, — сказал он, — мне этот вопрос задавали четыре раза. Считая ваш.
Он придвинул чистый лист.
— Запоминайте, потому что записывать вы будете плохо. Первое: одна единица. Уезд с уездом, губерния с губернией, волость с волостью, и никогда одно с другим. Второе: один срок. Март с мартом. Не март с маем, потому что в марте распутица, а в мае сев, и это две разные страны. Третье: одно определение. Если вы пишете «нуждающийся», извольте раз навсегда решить, кто это. У нас в одном уезде это тот, у кого нет хлеба, а в соседнем — тот, кого внесли в список.
Он поставил три жирные точки одну под другой.
— И четвёртое, которое дороже первых трёх. Три источника, не зависящих один от другого.
— У меня три, — сказал Миша. — Бумага, письмо и цена. Три правды.
Семёнов поморщился.
— Правда одна, ваше высочество, и она вам, скорее всего, не понравится. Источников надо три. Это разные вещи, и вы их путаете.
Он постучал пальцем по листу.
— Ваша бумага и ваше письмо, между прочим, не независимы. Бумага идёт от губернатора, а губернатору её пишет исправник, а исправнику — волостное правление. Ваше письмо жалуется на волостного писаря. Это, изволите видеть, один и тот же волостной писарь. Он у вас в обоих столбцах.
Миша молчал.
— Вот с ценой лучше, — сказал Семёнов. — Цене всё равно. Она не знает, что вы её читаете, и врать ей не для кого. Держитесь за неё.
Он откинулся на спинку.
— Только имейте в виду главное неудобство. Независимых источников в России гораздо меньше, чем кажется. Вам покажется, что вы взяли пять разных, а все пять придут из одного волостного правления, просто разными дорогами. Цифра, собранная тем, кто за неё отвечает, — не цифра. Это отзыв о себе.
— А что тогда цифра?
— Цифра — это когда считает тот, кому от результата ни жарко ни холодно, — сказал Семёнов. — Таких людей мало, служат они плохо и жалованья им не платят.
Он вдруг усмехнулся в бороду.
— Есть ещё земская статистика. Знаете?
— Нет.
— И слава богу, что не знаете, а то бы уже с ней напутали. — Он вытянул из-под бумаг тонкую книжку в серой обложке и подвинул через стол. — Тамбовское земство печатает сборники по уездам. Подворные описи, посевы, скот, недоимки. Собирают не чиновники, а нанятые счётчики, ходят по дворам сами. Врут тоже, но врут в другую сторону, и это вам как раз и нужно.
Миша взял книжку.
Она была тощая, серая, отвратительно набранная, с таблицами на две трети страниц, и он держал её так осторожно, как не держал ничего с понедельника.
— Возьмите, у меня второй. — Семёнов уже поворачивался обратно к своей работе. — И последнее, ваше высочество, поскольку вы, я вижу, всё равно этим займётесь.
— Что?
— Найдёте одно расхождение — вам не поверят. Найдёте два — скажут, что вы ошиблись. Найдёте три в одном уезде — начнут искать ошибку в вас. — Он взял пинцет. — И найдут. Ошибка есть у всех. Готовьтесь не к тому, что вас не станут слушать, а к тому, что станут проверять вас, а не то, о чём вы говорите.
— Ваше превосходительство, — сказал Миша. — Вы могли бы…
— Нет, — сказал Семёнов.
— Я ещё не сказал.
— Вы хотите, чтобы я вам это делал. Не буду. Мне шестьдесят пять, у меня своя работа, и она мне нравится больше вашей. — Он наклонился к своему жуку. — Форму я вам дал. Форма стоит дороже человека. Человека можно перекупить, а форму — нет.
Заново это заняло четыре дня.
Он взял один уезд — Козловский. Один срок — март. Одно определение — он выписал его на отдельный листок и повесил перед глазами, чтобы не съезжать: «получено на месте и роздано на руки, с датой».
Земский сборник оказался мучением. Таблицы были набраны в подбор, сноски съезжали, половина цифр относилась к восемьдесят девятому году, и Миша три раза начинал сначала. Зато на четвёртый выяснилось, что счётчики в восемьдесят девятом обошли по Козловскому уезду девятнадцать тысяч дворов и записали, сколько у кого лошадей.
Дальше стало хуже.
Не запутаннее — яснее и хуже.
По сводке в Козловский уезд хлеб отправлен в марте. По сводке ссуда роздана в марте. По земскому сборнику в уезде на девятнадцать тысяч дворов приходится столько-то лошадей, а по прошлогодним губернским сведениям их осталось меньше половины, и это значит, что возить некому и не на чем.
И восемь вагонов.
Восемь вагонов пришли двадцать девятого марта и стоят в тупике за пакгаузом.
Он сидел и смотрел на эти два числа, положенные рядом, и они были простые, как удар в лоб. Раздать в марте то, что двадцать девятого марта пришло и до сих пор не разгружено, нельзя. Не «сомнительно», не «требует проверки». Нельзя.
Одно расхождение. Одно, но такое, в котором не спрячешься за четверти и пуды.
Карту принёс Аркадий — обычную губернскую, из какой-то конторы, с чернильным штемпелем артели в углу и продранным сгибом. За карту он попросил рубль, которого у Миши не было.
— Я отдам.
— Само собой, — сказал Аркадий.
Красную булавку он воткнул в Козловский уезд.
Булавка оказалась до обидного маленькой. Он почему-то ждал, что это будет выглядеть значительнее.
— И всё? — спросила Ольга.
Она возникла в дверях сразу, как только в комнате начало происходить что-то интересное, — у неё был на это дар.
— И всё.
— А остальные когда?
— Надеюсь, что никогда.
Ольга посмотрела на него как на человека, который зря повесил такую большую карту.
— Так неинтересно. Надо чёрных ещё. И вот сюда, где Сибирь, — там наверняка что-нибудь. Там всегда что-нибудь.
— Ольга.
— Я тебе нарисую, — пообещала она и ушла рисовать.
Вошёл Прохор, поглядел на карту, на булавку и на четыре свежие дырки в штукатурке.
— Дырки, — сказал он, — придётся объяснять.
— Кому?
— Мне, ваше высочество.
Вечером Миша сел писать Георгию.