Страница 72 из 79
Миша достал ольхинскую бумагу и положил на стол.
— Прочтите последний пункт.
Граф прочёл.
Он прочёл его дважды, и Миша видел по лицу, в какую именно секунду он понял.
— Отчёт с указанием всех неудач, — сказал Ордынцев. — Ежегодно. Непечатание в течение года — основание к закрытию.
— Да.
— Это вы вписали?
— Это Ольхин вписал.
Граф положил лист.
— Стало быть, — сказал он медленно, — если ваш преемник, кто бы он ни был, перестанет печатать свои неудачи, — учреждение закроется само.
— Само.
— И вы это подписываете добровольно.
— Подписываю.
Ордынцев очень долго молчал.
— Ваше высочество, — сказал он. — Я двадцать девять лет служу по благотворительной части, и я не видел ни одного человека, который бы своей рукой написал условие собственного упразднения.
Он подвинул бумагу обратно.
— Я не сниму своего мнения. Я по-прежнему считаю, что ведомства надёжнее. — Он поднялся. — Но возражать государю я не стану. Скажу, что я против и что бумага составлена правильно.
Он взял шляпу.
— И вот что, ваше высочество. Если через двадцать лет это будет стоять — я хотел бы, чтобы кто-нибудь знал, что я был против и что я ошибся.
Отец не спал.
Он лежал высоко на подушках, у окна, за которым было море, и дышал часто и мелко. Отёк дошёл до лица, и лицо было чужое.
Он повернул голову.
— Пришёл.
— Пришёл, папа́.
— С бумагами.
— С бумагами.
— Ну, — сказал отец, и в этом «ну» было что-то от прежнего. — Показывай. Ты меня третий год бумагами мучишь, сегодня уж потерплю.
Миша сел на стул у кровати.
Он приготовил один лист.
Он готовил его накануне четыре часа и вычеркнул из него всё, что можно было вычеркнуть, и то, что осталось, читалось за две минуты.
— Прошло денег за два с половиной года — двести восемьдесят четыре тысячи. Из них казённых сорок одна, остальное подписка, доходы и капитал.
— Дальше.
— Возвращено после злоупотреблений сорок одна тысяча двести. Взыскание идёт, до Покрова получено двадцать девять.
— Дальше.
— Школ с горячим столом семьдесят четыре. Детей три тысячи сто. В худший месяц ходит тридцать четыре из ста, было девять.
Отец слушал, закрыв глаза.
— Столовых и кухонь одиннадцать. Санитарный запас в трёхстах сорока дворах. Печей поставлено двести десять.
— Где меньше мёрли?
Миша посмотрел на лист.
— В Козловском уезде в девяносто втором из тех, кого привозили в первые сутки, выживало шестьдесят три из ста, а из тех, кого на третьи, — девятнадцать. В девяносто четвёртом в Волотовской волости заболело двадцать девять, умерло четверо. Раньше при таком числе умирало десять или двенадцать.
— Это точно?
— Нет, — сказал Миша. — Это приблизительно. Точно я вам скажу, что за девять дней справились без меня и что моего имени в том деле нет ни разу.
Отец открыл глаза.
— Что не вышло?
— Многое.
— Читай.
— Учителей не хватает, и я этого не исправил, — сказал Миша. — В уезде шестьдесят одна школа и семьдесят четыре учителя, а нужно вдвое, и семинария даёт двадцать два в год на губернию. Я построю сколько угодно школ, и они будут пустые.
— Дальше.
— Формы. Я в девяносто третьем сам переменил определение и потерял сравнимость за два года. Ревизор мне это записал отдельным пунктом, и правильно записал.
— Дальше.
— Аркадий, — сказал Миша.
— Кто?
— Лакей мой. Тот, что вагоны нашёл. — Он помолчал. — Я после ревизии завёл именной реестр на тех, кто добывает сведения, и он мне сказал, что теперь этих сведений больше не будет. И он прав, и я до сих пор не знаю, что тут делать.
Отец слабо усмехнулся.
— И не узнаешь.
— Что будет проверяться следующим, — сказал Миша, — это полуда. В котлах свинец. Дмитрий Иванович определяет его в два дня, и мы посылаем ему котлы из всех столовых, какие есть в деле, а не новые.
Он опустил лист.
Отец лежал молча.
— Хорошо докладываешь, — сказал он наконец. — Коротко.
Он перевёл дыхание.
— Знаешь, что я тебе скажу? Про печи твои и про кашу я забуду. Я много чего подписывал.
Он посмотрел на сына.
— А ты меня приучил спрашивать: «а откуда сие известно». Я это два года у всех спрашиваю. У министров спрашиваю. Они меня за это ненавидят.
Он закрыл глаза.
— Вот это останется. Прочее — нет.
Миша достал вторую бумагу.
— Папа́. Ещё одно.
— Читай.
Он прочёл положение целиком, все три пункта и оговорки, и последний пункт прочёл медленно.
Отец слушал долго.
— Ордынцев против?
— Против.
— Он говорил?
— Говорил утром. Он сказал, что скажет вам, что против и что бумага составлена правильно.
Отец хмыкнул.
— Он так и сказал. Слово в слово.
Он помолчал.
— Позовите.
Позвали. Принесли доску, чернильницу и перо, и его приподняли на подушках.
Он подписал.
Подпись вышла чужая — такая же, как на отношении о пенсии вдове, которое он подписывал накануне.
— Всё? — спросил он.
— Всё, папа́.
— Тогда посиди.
Миша отложил бумаги на подоконник и сел.
Они сидели молча.
Он слышал, как в коридоре ходят, и как внизу кто-то уронил что-то металлическое, и как за окном шумит море, и как отец дышит.
— Мишка.
— Да.
— Ты меня спасти хотел.
Миша не ответил.
— Я это с мая девяносто второго знаю, — сказал отец. — Я тогда не понял, а понял осенью. Ты меня, дурень, с тринадцати лет лечить взялся, а я смеялся.
Он повёл рукой по одеялу.
— Я не знаю, откуда ты это взял. И не спрашиваю. У тебя своё что-то есть, ты с ним третий год ходишь.
Он нашёл мишину руку.
— Ты не виноват, что не вышло.
— Папа́.
— Не виноват, — повторил отец. — Слышишь? Я тебе это говорю не в утешение. Я тебе это как государь говорю, чтобы ты потом не спорил.
Он сжал руку — слабо, но сжал.
— Ты сделал, что мог, раньше всех и лучше всех. Тут просто нельзя было.
Он закрыл глаза и полежал.
— Иди, — сказал он. — Мать позови.
В два часа пятнадцать минут пополудни он умер.
Миша стоял у стены, между Ольгой и Ксенией, и держал Ольгу за руку, потому что она вцепилась сама и не отпускала.
Он потом не мог вспомнить эти минуты последовательно.