Страница 6 из 79
— Так.
— И ещё. — Миша помолчал, потому что тут начиналось то, чего он сам ещё не понимал. — Про вагоны. Что отправлено в Козлов, когда пришло, когда разгрузили. Если такое где-нибудь пишут.
Аркадий поднял глаза к потолку и что-то там посчитал.
— Официально, — сказал он, — это через канцелярию. Недели три. И спросят, зачем.
— А неофициально?
— К ужину поставить или завтра утром?
Миша посмотрел на него.
— Что тебе за это нужно?
— Три рубля.
— Себе?
— Мне двугривенный, — сказал Аркадий с достоинством. — Остальное телеграфисту на станции и человеку при конторе. Даром никто не работает, ваше высочество, а если даром работает, то и врёт даром.
Миша дал три рубля.
Аркадий спрятал их и не ушёл.
— И ещё одно, — сказал он.
— Ну?
— Если из этого выйдет настоящее дело, — Аркадий смотрел прямо, без всякой лакейской повадки, — вы меня обратно в буфетную не задвиньте. Я не прошу вперёд. Я прошу — если выйдет.
— Выйдет — не задвину.
— Записать бы, — сказал Аркадий.
— Я помню лучше, чем записываю.
— Все так говорят, — сказал Аркадий, и Миша впервые за неделю засмеялся по-настоящему.
Прохор, вышедший из-за поворота, увидел, как лакей выходит от великого князя, пряча деньги, и остановился.
Он ничего не сказал. Он просто постоял, посмотрел вслед Аркадию, потом на Мишу, и в лице у него отразилось спокойное понимание того, что дом, который он выстраивал пятнадцать лет, начал разрушаться и что произойдёт это быстро.
Газеты легли на стол в среду вечером. Стопкой в ладонь толщиной, пахнущие типографией и чужим домом.
Миша разложил их по числам и взялся за последние страницы, где мелким шрифтом, между объявлениями о продаже лошадей и оповещениями о торгах, печатались справочные цены.
Рожь, за пуд, по Козлову.
Февраль — рубль пять. Март — рубль двенадцать. Первая неделя апреля — рубль двадцать. Третья неделя апреля — рубль тридцать пять.
Он выписал это на отдельный лист. Потом нашёл соседние уезды.
Липецкий — рубль пятнадцать. Лебедянский — рубль восемнадцать. Усманский — рубль десять.
Он смотрел на четыре числа и чувствовал знакомое, почти забытое за эти дни ощущение — то самое, ради которого он двадцать лет ходил на работу.
Цифры начали разговаривать.
Он взял чистый лист и попробовал восстановить по памяти сводку, которую отец забрал в понедельник. Получилось скверно. Он помнил обороты, помнил, что числа были круглые, но не помнил, какие именно, и злился на себя так, что чуть не порвал лист. Двадцать лет он объяснял людям, что память — не источник. И вот сидит и восстанавливает документ по памяти, потому что другого способа нет.
Всё равно хватило.
По сводке в Козловский уезд хлеб отправлен ещё в марте. По сводке ссуда выдана. По сводке положение не внушает опасений.
А по газете, которую печатают в том же Тамбове и которую читают те же самые люди, рожь в Козлове за два месяца подорожала на треть и дороже, чем в трёх соседних уездах.
Миша встал и прошёлся по комнате.
Он проговорил это вслух, тихо, для себя, потому что вслух проверяется лучше.
— Если хлеб пришёл, цена падает. Всегда. Пришло много — упала сильно, пришло мало — упала слабо, но упала. Цена растёт третий месяц. Значит, хлеб не пришёл. Или пришёл и лежит.
Он остановился у окна.
Газета не знает про сводку. Сводка не знает про газету. Ни та, ни другая не врут ему нарочно — они врут в разные стороны, и как раз поэтому между ними что-то видно.
А нужен третий. Такой, которому всё равно.
Дверь распахнулась без стука.
— Миша! Миша, идём, скорее!
Ольга стояла на пороге, в наспех накинутом, растрёпанная, с совершенно безумным лицом.
— Что случилось?
— Жеребёнок! У Забавы! Ночью! Ксения не идёт, она дура, она говорит холодно! Идём!
— Ольга, я занят.
— Ты не занят, ты бумажки перекладываешь!
Это было настолько точно, что возразить оказалось нечего.
Он пошёл.
Жеребёнок был рыжий, на длинных дрожащих ногах, и смотрел на всех подряд с выражением полного изумления. Ольга шёпотом объясняла, что назовёт его Кавказом, потому что Гоша уехал на Кавказ. В конюшне пахло тёплым, и было хорошо, и в течение получаса он ни разу не вспомнил ни про рожь, ни про Козлов.
Аркадий поймал его на обратном пути, у бокового крыльца.
— Ваше высочество. Про вагоны.
Он протянул листок, исписанный чужим корявым почерком.
— Пришло восемь вагонов. Двадцать девятого марта. Стоят на путях, в тупике за пакгаузом.
— Как стоят?
— Так. — Аркадий пожал плечами. — Неразгруженные. Третью неделю.